В гостях у «Ядовитого цветка»

Утомительные переговоры — долгие, изматывающие, словно шахматная партия в цейтноте, когда каждое движение отзывается пульсацией в висках, — завершились триумфом. Каждая пауза, каждое взвешенное слово, даже молчание, нависшее в воздухе, — всё работало, сплетаясь в единую сеть убеждения. Те дипломатические навыки, что годами оттачивались в аудиториях, закалялись в спорах и выковывались на практике под чутким, порой жёстким, но всегда справедливым руководством отца, наконец проросли. Не робкими ростками надежды, а сочными, зрелыми плодами, хранящими лёгкую горчинку бесценного опыта. Айнисату — женщина, чья улыбка резала не хуже лезвия, а расчётливость граничила с предвидением, — наконец склонила голову. Не перед нами. Перед фактами. Слишком уж плотно они легли на чашу — тяжелее её привычных уловок, холоднее её привычных угроз. В обмен — прыжковый фрегат, элитный штурмовой отряд, закалённый в зачистках, — и, как тихий, но крайне ценный довесок, план. Чёткая, почти хирургическая схема. Всё это — не просто инструменты. Это шанс вытащить семьи. Пока Кайлетт думает, что держит нас за глотку, мы уже отсчитываем шаги к победе. — Сад не отпустит своих гостей, не одарив их щедро своими плодами, — ледяной взгляд главы клана заставлял нервничать. Я бросила короткий умоляющий взгляд на Айена. Последнее, чего мне хотелось, — так это продолжать вечер в компании «ядовитого цветка», несмотря на радость от успешной сделки. Айен остался невозмутим. Когда все поднялись изза стола, он чуть наклонился и шепнул: — Это традиции, отказываться нельзя — иначе сочтут дурным тоном. Мы просто выпьем по бокалу для вида, а потом уйдём. Обещаю, это ненадолго. Он ободряюще коснулся моего плеча и направился вслед за кланом. Я едва заметно кивнула — больше себе, нежели Айену. Его слова придали мне ровно столько сил, чтобы собрать волю в кулак и последовать за остальными — в глубь змеиного логова. Просторный зал утопал в полумраке, пронизанном золотистыми нитями фонарей. На мягких диванах, словно в неге шёлка и бархата, полулежали члены клана: одни — в объятиях эскортниц, другие, запрокинув головы, ловили ускользающие мгновения покоя после бурных дел. Айнисату опустилась на диван с царственной небрежностью, будто мир был создан лишь для того, чтобы ловить её вес. И тут же, подобно мотылькам, к ней слетелись двое юношей: один уже утопил пальцы в водопаде её волос, другой скользил ладонью по изгибу спины, словно прокладывая тропу для жадного взгляда. С улыбкой, подобной лепестку аконита — обманчиво нежной и ядовитопрекрасной, — девушка протянула мне поднос с бокалом. Взяв его, я почувствовала, как прохладное стекло слегка дрогнуло в моих пальцах. Внутри плескался густой напиток невиданного оттенка, манящий бездонной глубиной. Разлитые в воздухе дурманы уже приятно расслабляли, но напиток так и кричал о том, что окажет куда более глубокий эффект. «Я ведь даже не знаю, что именно в бокале. Впрочем, Лайсу это не помешало». Слегка взболтнув синюю жидкость, я пригубила бокал, надеясь, что пара глотков поможет пережить этот невыносимый вечер. Ведь от столь малой дозы не случится ничего непоправимого, верно? Напиток обманчиво ласкал нёбо приторной сладостью перезревших, будто забродивших ягод. Но стоило проглотить, как по горлу разлился мягкий, пряный жар, мгновенно распускающий тугие узлы напряжения в мышцах. Он не обжигал, а согревал изнутри тихой волной, расходящейся от груди к кончикам пальцев. Лёгкое расслабление перетекало в бархатистую, обволакивающую истому. Я медленно прикрыла глаза, упиваясь этим дурманящим забытьём. Сделав ещё глоток — уже более смелый, — я увидела, как мир расцветает невиданными красками, ослепительно яркими и пленительно прекрасными. Глухой ритм музыки пульсировал теперь прямо под кожей, заставляя стайку мурашек танцевать свой импровизированный вальс. Тусклый свет фонарей вдруг вспыхнул глубокими, насыщенными оттенками, а бархат под пальцами стал нестерпимо, почти болезненно мягким. «Что же они туда подмешали?» Тревоги, роившиеся в голове, словно потревоженный улей, отступили, с неохотой уступая место чистому, почти животному восприятию мира. — Глупо сидеть у реки и бояться намочить ноги, не так ли? Особенно когда вода так и манит. Я хотела возразить, но мысли стали вязкими, а язык вдруг оказался чужим. По венам расползался жар, оседая тугим узлом внизу живота. Давно забытое чувство возбуждения накрывало с головой, заставляя тело покрываться испариной, а дыхание становиться более глубоким и томным. Я посмотрела вокруг, стараясь собраться с мыслями. Взгляд зацепился за Лайса. За столом тянулась ленивая и бессвязная беседа, периодически прерываемая взрывами смеха — то у Киакты, то у Лайса, который находился словно в своей стихии. Я вновь прикрыла глаза, пытаясь сосредоточиться на своих новых ощущениях. Перед глазами всплывал образ парня: короткий ёжик волос, дерзкая, дразнящая ухмылка, губы, манящие сладостью страстного поцелуя. Но здравый смысл твердил: не здесь и не сейчас. Открыв глаза, я посмотрела на соседний столик, где грузный член клана беззастенчиво целовал девушку из эскорта, запустив руку ей под платье. Тяжесть внизу живота стала более явной, липкость по телу ощущалась странно, унизительно. Жар из живота волной поднялся вверх, заставляя щёки пылать алым. Дыхание сбилось, сердце заколотилось. Я посмотрела на Лайса, увлечённого беседой. «А что, если это мы сидели в обнимку, и его руки изучали моё нагое тело?» Я вновь оглядела зал. Лайс и Киакта пили чтото лиловое; Айнисату потягивала густой напиток цвета охры; Айен с Оло держали широкие бокалы с прозрачной жидкостью. Никто из них не пил то же самое, что и я. «Это не случайность!» Мой взгляд метнулся к Килао. Он не участвовал в общем разговоре, не смотрел на своих спутниц — он смотрел только на меня. Дерзкая ухмылка, интерес в янтарных глазах — всё это вызывало отвращение. Осознание ударило в голову, как наковальня: это был не просто алкоголь, а напиток с афродизиаком. Злясь на себя за доверчивость, я отвернулась, но ощущение собственной уязвимости и жара на теле никуда не делось. Музыка, как и гул голосов, стихли. Айнисату, до этого молча наблюдавшая за гостями, поднялась со своего места. Парни, окружавшие её, отпрянули в сторону, словно от раскалённого железа. На лице женщины играла довольная ухмылка, полная садистского наслаждения, — она сообщала о начале шоупрограммы. Наглядная демонстрация власти и последствий предательства закончилась. Животный ужас растекался по венам. Мой взгляд метнулся к спутникам в ожидании поддержки, но они были немыми статистами этого чудовищного спектакля. Лицо Лайса выражало мрачное удовлетворение, и меня, вопреки всему, окатило обжигающей волной неистового желания — хотелось впиться в его губы в полном отчаянии. Тошнота подкралась предательски, сжимая горло ледяной хваткой. Смех, обрывки фраз, хрустальный звон бокалов — всё слилось в единый сюрреалистичный кошмар, давящий и удушающий. Мир поплыл перед глазами, звуки обернулись гулом, первобытным воем, от которого забываешь, как дышать. Резким рывком я вскочила на ноги. Сердце билось в исступлении, словно после изнурительного марафона. Ещё мгновение — и меня вырвет прямо здесь. Неуклюжим движением колено задело низкий столик. Звон разбивающегося стекла оглушил, а платье расцвело алым пятном пролитого вина. Взгляды, как острые иглы, пронзили меня, заставив застыть в центре всеобщего внимания. — Ты чего? — Лайс, непонятно откуда оказавшийся рядом, подхватил меня за талию. Его горячие руки заставили вспыхнуть жаром снова. Я посмотрела в тёмносерые глаза и отшатнулась. — Прошу прощения… Мне надо в дамскую комнату. Айнисату едва заметным жестом повелела одной из служанок проводить меня к уборной, а затем, небрежно обронив несколько слов, приказала принести мне новый наряд. Добравшись до уборной, я едва успела опереться на раковину, словно обессиленная кукла, повиснув на её прохладном фарфоре. Из зеркала на меня смотрела незнакомка: растрёпанные волосы вороньим гнездом обрамляли лицо, выдавая бурю, бушующую внутри; румянец, неестественно яркий, пылал на щеках, а на лбу проступили капельки испарины. Вид, совершенно не вяжущийся с аристократическим происхождением. Ополоснув лицо ледяной водой, я принялась укрощать непокорные пряди, отчаянно пытаясь вернуть себе подобие пристойного вида. Щёлчок за спиной заставил вздрогнуть. Я ждала увидеть служанку с платьями, но в дверном проёме, прислонившись к тёмному косяку, стоял Килао. В руках он держал несколько вешалок с нарядами. На его лице не было и тени улыбки. Хищный взгляд, тёмный и голодный, буравил меня, словно оценивая пойманную дичь. — Что ты здесь забыл? — Принёс одежду. Тётушка беспокоится о твоём самочувствии. Я обратила внимание на вешалки в его руках. Наряды были явно из гардероба эскортниц: лёгкий шёлк, сильно открытые части. Но выбора не было — возвращаться в перепачканном платье дурной тон. — Что за дрянь была в бокале? Килао удивлённо вскинул брови, словно я оскорбила весь его род. — Как грубо! Я лишь добавил вечеру красок. — Ты лишил меня контроля над собственным телом. — Что пошло тебе на пользу. Стена между нами уже начала истончаться. Он шагнул ближе и заговорил более низким, интимным голосом: — Знаешь, что самое приятное в тонких стенах? — Килао коснулся моего плеча невесомо, одним лишь пальцем. — Чувство, как они дрожат от одного лишь прикосновения. А если найти правильную точку и надавить, они рассыплются в пыль. Двусмысленная пошлость не вызвала гнева, лишь распалила и без того разгорячённое тело. Я вырвала одежду из рук змейки и показала ему на выход. — Прелесть этих одеяний в том, что они предназначены для взаимодействий. — Оставь эти намёки для своих пташек. Какой же он пошлый! Однако наряд оказался непокорным. Бесхитростные крючки, змеясь вдоль позвоночника, требовали неестественной гибкости, непозволительной в моём положении. Наконец, сиреневое платье — каскад мерцающих лоскутов, объятых серебряными цепями и инкрустированных камнями — было почти надето. Ткань скупо прикрывала грудь, оставляя сосок беззащитным перед ледяным прикосновением металла. Холод крючка, скользнув по коже, вызвал мгновенный взрыв мурашек. Платье, словно вторая кожа, облегало тело, дразняще подчёркивая каждый изгиб и порождая новую волну незваных ощущений. Щёлчок двери вонзился в тишину. Килао, который гордился своим терпением, исчерпал его с поразительной быстротой. В янтарных глазах плескалось неприкрытое предвкушение. Безмолвно обернувшись к нему спиной, я надеялась на его уход. Но я чувствовала его взгляд, скользящий по обнажённой коже, тепло его тела, обжигающее мою спину. Кончик пальца Килао коснулся моей шеи — разряд неприятного электричества пронзил меня. В зеркале наши взгляды встретились. — Вот твоё истинное лицо, очаровательная грешница, — я хмыкнула от его наглости. — Посмотри: в твоих глазах не стыд, а голод. Это твоя тьма, твоё потаённое желание, которое ты прячешь под маской аристократии. Я развернулась лицом к Килао, всматриваясь в его наглую ухмылку. Ногтем, чуть царапая кожу, я провела по его шее. — Ты прав, это мои потаённые греховные желания, — я вскинула руку и ударила гада по лицу. — Но моя тьма не для тебя. — Выскользнув к двери, я обернулась на мужчину, удивлённо рассматривавшего в зеркале красный след на щеке. — Но спасибо за идею, цветочек. Вернувшись в зал, я принялась выискивать глазами служанку с моим напитком. Знакомое лицо возникло почти сразу, и, пока я не попала в поле зрения более важных особ, я скользнула к ней, словно тень. Моя просьба, казалось, вызвала у неё недоумение. В самом деле, зачем мне ещё вина с афродизиаком, когда его действие и так должно быть достаточно длительным? Девушка уже открыла рот, чтобы отказать, но я незаметно сунула ей купюру в декольте — щедрая благодарность за содействие. Получив желаемое, я направилась к столику Лайса и Киакты. Член клана присвистнул, оглядывая меня похотливым взглядом. — Какой распускающийся бутон! Не стоит прятать такую красоту ото всех. — Прикуси язык. Этот бутон не для тебя. Лайс просканировал меня взглядом с головы до ног, и в его глазах мелькнул опасный огонь, который он тут же спрятал за маской беззаботности. Разум покидал меня мучительно медленно, словно песок сквозь пальцы: неотвратимо, с тихим шелестом, уступая место всепоглощающей похоти. Я подалась вперёд — медленно, почти задумчиво покачивая бёдрами. Не нарочито, нет, а так, будто тело вспоминало давно забытый танец. Колени коснулись его бёдер, и я опустилась на них вызывающе дерзко, словно заявляя свои права. Лайс замер. Дыхание его сбилось, стало прерывистым, и он тут же попытался выровнять его, будто мог обмануть не только меня, но и самого себя. Пальцы, лежавшие на подлокотнике, сжались добела. Он не смотрел на меня. Взгляд упрямо цеплялся за пол, за складку на моём платье, за собственные колени — за что угодно, лишь бы не видеть меня так близко. Я подняла руку и нежно провела ладонью по его предплечью. Кожа горела. Под пальцами ощущалась лёгкая дрожь возбуждения. — Лайс… — прошептала я, не произнося имени вслух, а лишь выдыхая его над самым его ухом. Он не ответил. Лишь слегка наклонил голову — почти незаметно, но в этом жесте было всё: и стыд, и приглашение, и молчаливое «не останавливайся». Мои пальцы медленно поползли выше — по сгибу локтя, по тёплой внутренней стороне руки, где пульс бился чуть быстрее, чем положено. Его мышцы напряглись под моей ладонью, но он не отстранился. Вместо этого — словно помимо воли — его собственная рука скользнула по моему оголённому бедру. Он сжал его с диким, едва сдерживаемым желанием, словно боялся, что, не удержав меня, я передумаю и уйду. Я чуть наклонилась вперёд и почувствовала, как его дыхание участилось ещё больше. Его бёдра подо мной напряглись. Он пытался сохранять невозмутимое выражение лица… Но тело его выдавало: чуть приподнятый подбородок, перехваченное горло, пульс, бьющийся под кожей, словно птица в клетке. Я впилась в его губы — жадно, словно это последний глоток воздуха. Руки изучали рельеф его тела, помогая расслабиться. Отстранилась так же резко. Лайс рвано выдохнул. Я поднесла к его губам бокал с вином, приглашая вкусить эту тьму вместе со мной. Он сделал два глотка. Я поставила бокал на столик и снова поцеловала его — на этот раз более страстно, более глубоко. Его движения стали наглее. Руки блуждали по ягодицам, сжимая их, изучая каждый миллиметр. Поцелуи сместились к уху — я соблазнительно облизнула мочку. Лайс не сдержал тихого стона. Его руки нырнули под цепи платья, страстно сжимая грудь. Губы коснулись моей шеи, плеча, ключицы. Я не могла сдержать стоны: наслаждение было столь велико, что мне было плевать на всё происходящее вокруг. В этот момент существовали только его тепло, его поцелуи. Я вжалась бёдрами, чувствуя его возбуждение — твёрдое, нетронутое и такое желанное. Несколько движений вперёдназад — и Лайс задышал чаще; поцелуи превратились в покусывания, поглаживания — в лёгкие шлепки. За спиной раздался смех — громкий, развязный. Ктото чтото уронил на пол — бокал звякнул, музыка на миг приглушилась. Никто не смотрит. Или смотрят? Мне уже всё равно. Потому что его руки и губы, изучающие моё тело, были важнее всего остального. А потом, будто приняв окончательное решение, он встал, заставил меня слезть, схватил за руку и повёл прочь из общего зала. Ноги сами принесли нас в знакомую комнату — переговорную. Сейчас здесь не было ни души. Мы укрылись от любопытных глаз, которые, впрочем, уже не смогли бы нас остановить. Лайс прижал меня к колонне у самого входа — и вновь мои губы утонули в его поцелуе. Его горячее, сбившееся дыхание обжигало кожу, заставляя дрожать от нетерпеливого желания. Его руки, хоть и уверенные, на моих бёдрах тоже выдавали лёгкую дрожь. Резким движением он задёрнул юбку, прокладывая путь руке под ткань белья. Поразительно, как быстро он научился чувствовать меня — словно всегда знал, чего я хочу. Лайс поднял свои тёмные, словно омут, глаза, в которых плескались страсть и неудержимое желание. Я поймала его взгляд и потянула за собой к столу переговоров. Длинный, из тёмного дерева, покрытый глянцевым лаком, безупречный — он был обречён быть осквернённым. Усадив его на край столешницы, я принялась бороться с упрямой кучей ремней. Ещё вчера мы смеялись над их количеством, а сейчас они казались невыносимым препятствием. Горячая кожа, изрезанная шрамами — отметинами бесчисленных тренировок и боёв. Я прильнула к его шее, оставляя дорожку влажных поцелуев, спускающихся к торсу. Брюки поддались гораздо легче. Нырнув рукой, я коснулась упругого члена. Тихий стон сорвался с его губ, пронзая меня разрядом мурашек. Лайс скинул штаны и притянул меня к себе. Одним плавным толчком я уложила его на стол, и оседлала. Чёрт бы подрал эту юбку! Двумя пальцами он помог расстегнуть крючки, и ненужная ткань скользнула на пол. Жадный взгляд изучал моё тело, пылающий страстью и нескрываемым желанием. Я потёрлась клитором о его пылающий член, едва сдержав рвущийся наружу стон. Как же долго я этого ждала! Медленно опустилась на него. Дыхание Лайса стало прерывистым; он сжимал мои бёдра, не отрывая взгляда от моих глаз. Когда я поглотила его полностью, из моей груди вырвался стон. Сначала — медленные движения бёдрами, затем всё быстрее и увереннее. Лайс чутко отвечал на каждое моё движение, задавая ритм. Наши стоны сплелись в единую симфонию, в прекрасную, чувственную мелодию. Он жадно ловил губами мой сосок, сладко посасывая, даря новые волны удовольствия. Лайс приподнялся, прижимая меня к себе ещё крепче. Его горячие губы ласкали каждый миллиметр моей шеи, пока он резко не перевернул меня на спину, перехватывая инициативу. Другой угол дарил новые, более глубокие ощущения. Животная страсть захватила нас, задавая неистовый ритм. Шлепки тел отдавались гулким эхом в комнате, смешиваясь с громкими стонами, полными неги. Плевать, если ктото войдёт — пусть смотрят на танец двух влюблённых, охваченных неутолимой жаждой друг к другу. Ещё несколько толчков — и меня накрыла волна оргазма нечеловеческой силы. Я вскрикнула, утопая в блаженстве, впиваясь ногтями в спину Лайса. Он излился следом, обжигая мой живот горячим, липким семенем — итогом нашего долгого ожидания. Переведя дух, он подхватил меня на руки и перенёс на диван, устраивая сверху. Дыхание постепенно успокаивалось, его руки нежно гладили мою обнажённую спину. Я лежала, прильнув щекой к его груди, внимая, как выравнивается сердцебиение, наслаждаясь умиротворением в объятиях любимого.