Глава 1

Дом на площади Гриммо, 12, стоял не просто заброшенным. Он стоял проклятым. Не магией, не темными чарами, хотя и их здесь хватало с избытком, а самой памятью, тяжелой, как свинцовый саван, и ядовитой, как испорченное зелье. Он впитывал в свои стены отчаяние каждого поколения Блэков, их спесь, их безумие, их ненависть. И теперь, когда Сириус Блэк вернулся в его гробовую тишину, он чувствовал, как все это в нем оживает, смешиваясь с его собственным, свежим, еще кровоточащим адом. Азкабан. Это слово вечно отдавалось в его ушах глухим эхом, словно далекий крик чайки над ледяной водой. Оно было не звуком, а ощущением. Ощущением вечного холода, пронизывающего до самых костей, до глубин души. Холода, который исходил не от северного ветра, бьющего в стены тюрьмы, а от них. Дементоров. Сириус стоял посреди бального зала, вернее, того, что от него осталось. Пыльные занавески, паутина, свисающая с хрустальной люстры призрачным мхом, и повсюду — портреты. Портреты его предков. Они смотрели на него с немым укором, с ненавистью, с любопытством. Особенно его мать. В вышитом платье и с лицом, искаженным вечной гримасой ярости, она, казалось, вот-вот закричит: «Вероотступник! Позор нашему роду!» Он ждал этого крика. Ждал, потому что тишина была хуже. В тишине он слышал другое. Шепот. Шепот дементоров. Он сжимал виски пальцами, пытаясь выдавить из головы навязчивые звуки. Это не было воспоминанием. Это было физическим чувством. Словно тысячи насекомых с ледяными лапками ползали у него под черепом, выискивая самые светлые, самые теплые воспоминания, чтобы высосать их досуха. Холод. Всепроникающий, беспощадный холод. Он сидел на каменном полу камеры, поджав колени, стараясь занять как можно меньше места, стать меньше, незаметнее. Но они всегда находили его. Тень за решеткой. Парящая фигура в рваном плаще. И тогда начиналось. Сначала — просто упадок сил. Апатия. Потом — шепот. Не слова, а сама суть отчаяния, переданная в звуке. И наконец — воспоминания. Они не просто всплывали — их вырывали из него когтистыми, невидимыми руками, заставляя переживать снова и снова, ярче, больнее. Лили. Ее рыжие волосы на солнце. Ее смех. И затем — ее бездыханное тело в доме, разрушенном заклятьем. Джеймс. Его озорная ухмылка, его очки, сбитые набок. Его крик: «Беги, Лили, беги, он здесь!» И тишина. Всегда эта тишина после. И чувство вины, острое, как лезвие, вонзаемое ему в грудь снова и снова. Он видел Поттера-младшего. Гарри. Мальчика с глазами матери и упрямым подбородком отца. И он знал, что никогда его не увидит. Что умрет здесь, в этом ледяном аду, никому не нужный, оклеветанный предатель. Сириус резко выпрямился, отшвырнув ногой сгнившую ножку стула. Она с глухим стуком ударилась о стену, вызвав облако пыли. Ему нужно было действовать. Двигаться. Чистить этот проклятый дом. Это была его идея фикс, его единственный якорь в реальности. Министерство, пусть и скрепя сердце, оправдало его. Добиться этого помогли упорство Дамблдора и показания Снейпа — мысль об этом была горше полыни. Он был свободен. Но свобода оказалась другой тюрьмой, стены которой были сложены из его собственных демонов. Именно поэтому он нанял артефактора. Профессионала, который сможет обезвредить или уничтожить все темные объекты, накопленные его семьей за столетия. Он не мог сделать это сам. Каждый предмет, каждая безделушка хранили в себе эхо проклятий, ненависти, безумия. Прикосновение к ним было подобно прикосновению к раскаленному железу — оно обжигало душу. Он ждал ее сегодня утром, стоя у камина в прихожей, пытаясь придать себе вид хозяина, а не безумного затворника. Когда в камине взметнулось изумрудное пламя, и она вышла из него, отряхивая плащ, его первым ощущением было разочарование. Она была слишком молодой. Ей вряд ли было больше двадцати пяти. Невысокая, стройная, в практичных рабочих одеждах, а не в мантиях. Темные волосы были собраны в небрежный пучок, из которого выбивались непослушные пряди. Лицо — умное, с острым подбородком и внимательными карими глазами, в которых не было ни капли страха или подобострастия. Она осмотрела его так же оценивающе, как и прихожую, полную чучел домовых эльфов. -Мистер Блэк? — ее голос был спокоен и деловит. — Элис Вейн. Вы наняли меня для инвентаризации и обезвреживания артефактов. Он лишь кивнул, не в силах подобрать слов. Что он мог сказать? «Бойтесь меня, я только что сбежал из Азкабана»? Но она, казалось, не нуждалась в представлениях. Ее взгляд скользнул по его лицу, по впалым щекам, по теням под глазами, по преждевременной седине в его некогда густых черных волосах. В ее глазах мелькнуло что-то — не жалость, нет. Скорее, понимание. Быстрое, как вспышка света, и тут же погасшее. -Покажите мне, с чего начать, — сказала она просто. И работа закипела. Сириус следовал за ней по дому, как мрачная тень. Он наблюдал, как она работает. Это был гипноз. Ее движения были точными, выверенными. Она не колдовала с размахом, ее чары были тонкими, как скальпель хирурга. Она выискивала темную магию не палочкой, а какими-то внутренними чувствами. Она проводила рукой над поверхностью шкафа, не прикасаясь к ней, и ее лицо становилось сосредоточенным. -Здесь, — говорила она тихо. — Накопленная злоба. Попытка влияния на разум. Она извлекала предметы — табакерку, которая пыталась укусить ее за палец, кинжал, испускающий ядовитое зеленоватое свечение, зеркало, в котором отражались не лица, а скелеты смотрящих. Каждый предмет она упаковывала в специальные бархатные мешочки или свинцовые шкатулки, на которые наносила заклинания изоляции. Сириус молчал. Он смотрел, как проклятия его рода, вся эта многовековая грязь, аккуратно, один за другим, обезвреживаются и упаковываются. Это было странно катарсисно. Словно кто-то вычищал рану, долго гноившуюся под струпом. Но с каждым обезвреженным предметом в доме, казалось, становилось тише. И эта тишина была обманчивой. Она освобождала место для его внутреннего шума. Воспоминания накатывали с новой силой. Он лежал на голом камне, дрожа от холода, который исходил изнутри. Он уже не помнил, кто он. Зачем он здесь. Он был просто болью. Болью и холодом. И тогда он услышал это. Свой собственный смех. Безумный, раздирающий глотку хохот, вырывающийся из его пересохших губ. Он смеялся над собственным безумием. Это был последний бастион его рассудка — способность видеть, как он его теряет. Дементоры плыли к его камере, привлеченные этим всплеском искаженной, отравленной радости. И он смеялся, пока ледяные пальцы не сжали его горло, высасывая этот жалкий огонек, оставляя лишь пустоту. -Мистер Блэк? Он вздрогнул. Элис стояла перед ним, ее брови были слегка приподняты. Она держала в руках старый семейный альбом, от которого исходило слабое, но злобное шипение. -Этот… лучше сжечь, — сказала она, и в ее голосе не было вопроса. Сириус кивнул, не в силах вымолвить слово. Его руки дрожали. Он сжал их в кулаки, спрятав в складках плаща. День тянулся мучительно медленно и стремительно быстро одновременно. Солнце за окнами гостиной погасло, уступив место густым сумеркам. Элис закончила работу в библиотеке, упаковав последний фолиант, чьи страницы были исписаны кровью. -На сегодня все, — сказала она, вытирая руки о ткань брюк. — Я вернусь завтра, чтобы продолжить с восточным крылом. Сириус лишь кивнул, стоя у огромного окна, глядя на пустынную площадь. Он слышал, как она собрала свои вещи, как накинула пальто. Слышал ее шаги, направляющиеся к выходу. И вдруг понял, что не может остаться один. Не сейчас. Не в этой внезапно наступившей тишине. Одиночество было преддверием Азкабана. Оно звало их. Но он не мог попросить ее остаться. Какие могли быть слова? «Не уходи, а то дементоры в моей голове снова начнут свой пир»? Он был Сириус Блэк. Гордый, язвительный, несломленный. Даже если внутри он был разбит на миллионы острых осколков. Он обернулся, когда она уже тянулась за летучим порошком. И в этот момент что-то в нем надломилось. Какая-то последняя защитная стена рухнула. Он не плакал. Нет. Слезы были слишком теплыми, слишком человеческими для того, что он чувствовал. Он просто… опустошился. Его взгляд, который он встретил с ней, был абсолютно пустым. Таким же пустым, как стены его камеры. Таким же пустым, как он сам после их ухода. Это был не взгляд живого человека. Это был взгляд призрака, застрявшего между мирами. Элис замерла. Ее пальцы разжались и застыли на полпути к мешочку. Она смотрела на него через полумрак прихожей, и в ее глазах он увидел не жалость, а то самое понимание, что мелькнуло утром. Только теперь оно было глубже. Острее. -Вы… не в порядке? — тихо спросила она. Его горло сжалось. Он попытался издать насмешливый смешок, сказать что-то вроде «прекрасно, никогда не был лучше», но получился лишь хриплый, безжизненный звук. И тогда она сделала это. Она сбросила пальто. Оно упал на пол бесформенной темной массой. -Я останусь, — сказала она. Не спрашивая. Констатируя факт. Ее голос был тихим, но в нем не было места возражениям. Она прошла мимо него на кухню. Сириус, ошеломленный, последовал за ней. Он наблюдал, как она волшебной палочкой разжигает огонь в камине, как кипятит воду, как находит на полках завалявшийся пакет с чаем. Ее движения были все такими же точными, лишенными суеты. Она не пыталась его утешить. Не задавала глупых вопросов. Она просто делала чай. Когда она протянула ему дымящуюся кружку, их пальцы ненадолго соприкоснулись. И это было как удар током. Не магическим. Человеческим. Первым прикосновением за долгие годы, которое не было направлено на то, чтобы причинить боль. Он чуть не выронил кружку. Они сидели у огня в молчании. Сириус смотрел на пламя, чувствуя, как его искусственное тепло обжигает кожу, но не может проникнуть внутрь, к вечному холоду. -Они приходят к тебе? — вдруг тихо спросила Элис. Она не смотрела на него, уставившись в огонь. Он вздрогнул. -Кто? -Дементоры. Один единственный, простой вопрос. И он пробил брешь в дамбе, которую он годами возводил внутри себя. -Они никогда не уходили, — его голос прозвучал хрипло и глухо. — Азкабан… он не там. Он здесь. Он постучал пальцем по своему виску. -Ты не представляешь… -Попробуй, — перебила она, и теперь ее взгляд был прикован к нему. Тяжелый, пронзительный. — Расскажи мне. И он начал. Сначала медленно, с трудом подбирая слова. Потом все быстрее, словно поток лавы, вырывающийся из жерла вулкана. Он рассказывал ей о холоде. О том, как он съедает тебя изнутри, как ты забываешь, что такое — быть теплым. О шепоте. О том, как они заставляют тебя переживать самое ужасное снова и снова, пока оно не станет единственной реальностью. Он рассказал ей о своем безумии. О том, как превратился в Пса, чтобы сохранить рассудок, как животное сознание было проще, примитивнее, и дементорам было сложнее за него ухватиться. Он рассказал о Джеймсе и Лили. О своем чувстве вины. О Петтигрю. О ненависти, которая была единственным, что согревало его все эти годы. Он говорил, и слова вырывались из него, как клубы пара на ледяном воздухе. Он не смотрел на нее, боясь увидеть в ее глазах ужас или, что еще хуже, жалость. Он просто изливал свою душу, всю свою боль, весь свой страх в тишину старого дома, и тишина эта, наконец, впитывала ее, не возвращая эхом. Когда он замолча, наступила тишина, но на этот раз она была другой. Не давящей, а почти мирной. -Я не могу дать тебе свои воспоминания, — сказала она наконец. Ее голос был тихим, но твердым. — Но я могу дать тебе свое тепло. Она встала и подошла к нему. Медленно, давая ему время отстраниться, отказаться. Но он не двигался. Он был парализован. Он смотрел, как она опускается рядом с ним, как ее руки поднимаются и мягко ложатся на его щеки. Ее ладони были теплыми. Горячими, почти обжигающими после вечного холода. Это прикосновение было настолько чуждым, настолько невероятным, что он замер, боясь пошевелиться, боясь спугнуть этот миг. Прикосновение. Последнее человеческое прикосновение, которое он помнил, было рукопожатие Джеймса, когда они расстались в тот роковой день. Оно было крепким, дружеским, живым. Все прикосновения после были жестокими — хватки авроров, холодные пальцы дементоров, грубые толчки тюремных надзирателей. И вот теперь это. Мягкость. Тепло. Жизнь. Он закрыл глаза, и по его щекам, впервые за много лет, потекли слезы. Не истеричные, не горькие, а тихие, почти невесомые. Они катились по его коже и падали на ее пальцы. -Я не хочу пугать тебя, — прошептал он, его голос сломался. -Ты не пугаешь меня, Сириус, — ответила она, и его имя в ее устах прозвучало как заклинание. Как обет. Она наклонилась и прикоснулась губами к его лбу. Этот поцелуй был таким же легким, как прикосновение бабочки, но для него он был мощнее любого заклинания Патронуса. Он ощущал его тепло во всем своем измученном теле. И тогда в нем что-то сорвалось с цепи. Годы одиночества, голода, отчаяния и ярости вырвались наружу единым, неконтролируемым порывом. Он не думал. Он только чувствовал. Его руки поднялись и вцепились в ее плечи, не грубо, но с отчаянной силой, словно он боялся, что она вот-вот исчезнет, растворится как мираж. Он притянул ее к себе и захватил ее губы своим поцелуем. Это был не поцелуй искушенного мужчины. Это был поцелуй утопающего, хватающегося за соломинку. Он был грубым, жадным, полным непролитых слез и невысказанных криков. И она ответила ему. Не сопротивляясь, не отстраняясь. Ее губы ответили ему с такой же яростью, с такой же жаждой. Ее руки опустились с его щек на шею, впутываясь в его волосы, притягивая его ближе. Это было похоже на битву и на спасение одновременно. Он срывал с нее одежду, его пальцы дрожали, путаясь в застежках и ткани. Ему нужен был не секс. Ему нужно было доказательство. Доказательство того, что он еще жив. Что его тело все еще может чувствовать что-то, кроме холода и боли. Что он еще может быть человеком, а не призраком. Когда ее обнаженная кожа коснулась его, он издал стон, непохожий ни на один звук, который он когда-либо издавал. Это был звук раненого зверя, нашедшего, наконец, укрытие. Ее тело было таким теплым, таким мягким, таким живым под его шершавыми, покрытыми шрамами ладонями. Он целовал ее плечи, ключицы, грудь, с жадностью впитывая ее тепло, ее запах — пыль, трава и что-то еще, неуловимо женственное. Жизнь. Это была жизнь. Пульс крови под тонкой кожей на ее запястье. Учащенное дыхание. Стук сердца, который он чувствовал, прижимаясь к ней. Он забыл, каково это — чувствовать биение другого сердца так близко. Это был самый громкий, самый прекрасный звук на свете. Он поднял ее на руки — она была удивительно лёгкой — и перенес на диван перед камином. Пламя отбрасывало танцующие тени на их тела, на ее серьезное лицо, на котором теперь пылал румянец, а в глазах стоял не страх, а решимость и то самое глубокое, бездонное понимание. -Сириус, — прошептала она, обвивая его ногами, когда он оказался над ней. — Я здесь. Я с тобой. И он вошел в нее. Это было как падение в огонь после вечной мерзлоты. Глубокая, жгучая, почти невыносимая боль от возвращения к жизни. Он замер на мгновение, зажмурившись, чувствуя, как каждый мускул в его теле напряжен до предела, как дрожь пробирается от копчика до затылка. А потом он начал двигаться. Медленно, сначала неуверенно, потом все быстрее, отчаяннее. Это был не танец любви. Это был экзорцизм. Каждым толчком он пытался изгнать демонов. Вышибить из себя холод Азкабана. Стереть память о прикосновениях дементоров прикосновениями к ее горячей коже. Он смотрел на ее лицо, на ее полуприкрытые глаза, на губы, приоткрытые в беззвучном шёпоте. Он слышал ее прерывистое дыхание, ее тихие стоны. Эти звуки заглушали голоса в его голове. Ее тепло сжигало лед в его жилах. Его движения стали резче, почти яростными. Он впивался пальцами в ее бедра, оставляя на нежной коже белые, а затем краснеющие отпечатки. Он прижимал ее к дивану, словно пытаясь вдавить ее в саму землю, сделать ее своим якорем, чтобы его не унесло обратно в темные воды безумия. Он говорил ей что-то, бессвязные, обрывочные фразы, вырывающиеся сквозь стиснутые зубы. «Тепло…Боже, как ты теплая…» «Не исчезай…» «Я здесь…Я чувствую…» Она не отвечала словами. Она отвечала телом. Обвивая его ногами еще туже, впиваясь ногтями в его спину, встречая каждый его толчок, принимая всю его ярость, всю его боль, всю его отчаянную нужду. Ее пальцы вцепились в его волосы, притягивая его лицо к своей шее, и он чувствовал, как бьется ее пульс — быстрый, живой, настоящий ритм. И тогда это накатило на него. Волна. Не просто физическая разрядка, а нечто гораздо большее. Это было ощущение целостности. Ощущение того, что разбросанные осколки его души на мгновение сложились воедино. С громким, сдавленным криком, в котором смешались боль, ярость и невероятное, невыносимое облегчение, он рухнул на нее, чувствуя, как спазм пронзает все его тело, выжигая из него последние крупицы холода. Он лежал, тяжело дыша, чувствуя, как ее руки медленно, успокаивающе гладят его по спине, по его взмокшим, все еще напряженным плечам. Дрожь, которая, казалось, стала его второй кожей, наконец, начала утихать. Он не двигался, боясь разрушить этот хрупкий миг. Ее тело под ним было реальным. Ее дыхание было реальным. Тепло, которое они теперь делили, было реальным. Там в Азкабане он лежал на полу, прижав ухо к холодному камню, и слушал. Иногда, в самые тихие моменты, сквозь толщу стен и магические барьеры, он мог уловить отдаленный, едва слышный шум прибоя. Это был звук жизни. Там, снаружи. И он мечтал когда-нибудь снова его услышать. Сейчас он слышал не прибой. Он слышал, как трещат поленья в камине. Слышал ее ровное дыхание. И это был самый прекрасный звук, который он когда-либо слышал. Он осторожно приподнялся, опершись на локти, чтобы не раздавить ее своим весом. Он смотрел на ее лицо. Ее волосы растрепались и рассыпались по темной обивке девана. На щеках играл румянец, ресницы отбрасывали тени на скулы. Она смотрела на него, и в ее серых глазах не было ни сожаления, ни отвращения. Была лишь усталость и то самое странное, безмолвное понимание. Он мягко, почти с благоговением, провел пальцем по ее виску, сметая выбившуюся прядь. -Прости, — прошептал он. — Я был… -Не извиняйся, — перебила она, положив палец ему на губы. Ее прикосновение все еще было горячим. — Тебе не за что извиняться. Она приподнялась и поцеловала его. Медленно, глубоко, уже без прежней ярости, но с невероятной, всепоглощающей нежностью. И в этом поцелуе он почувствовал что-то, чего не чувствовал очень давно. Надежду. Слабую, как первый луч солнца после полярной ночи, но настоящую. Он лег рядом с ней, притянув ее к себе, чтобы ее спина прижалась к его груди. Он накрыл их обоих невесть откуда взявшимся тут пледом, создав маленький, теплый кокон в центре огромного, темного, все еще проклятого дома. Он чувствовал ритм ее дыхания, чувствовал, как ее тело постепенно расслабляется в его объятиях. Дементоры не ушли. Холод Азкабана все еще таился в глубине его существа, как старая, неизлечимая болезнь. Но впервые за долгие-долгие годы он чувствовал, что у него есть шанс. Что он не один. Что тепло, настоящее, живое тепло, может быть сильнее самого прочного льда. Он прижал лицо к ее волосам, вдыхая ее запах, и закрыл глаза. И впервые за двенадцать лет Сириус Блэк уснул без кошмаров.