Часть 1

Мне наверно поздно о чём-то думать и о нужном вряд ли смогу. Едва ли мне удастся в море посеять бурю и суметь разбиться волной о камень. Мне хотелось птицей сидеть на ветке, чтоб стая стала — семьёй, небо —домом /одинокий ворон, попавший в клетку, и крыло болтается с переломом/, мне хотелось воли, хотелось ветра... Что-то я отвлёкся... Опять. Простите. Здесь луна на пальцах сияет бледно, не давая склеить остатки мыслей, не давая повода /и намёка/ думать, будто станет когда-то лучше; только смотрит хладным надменным оком, не желая благоволить /и мучить/. Мне наверно думать о чём-то поздно: свет глаза разъедает — что жгучий перец. Не умею жить, не умею помнить, не умею даже любить и верить; не умею трепетно и надёжно; не умею страстно — огонь по венам; не умею так, чтоб потом полнОчи провожать до стрелки застывшей время; не умею нежно, не умею мило, не умею даже чуть-чуть игриво. У меня в глазах лишь песок надежды и кружИтся снег над холмом могилы, где нет ни имени и ни памяти, только мне ли не знать о покойниках? О наркоманах, блядях и пьяницах /или лучше сказать «алкоголиках»?/, о придурках, которые перечень своих бед составляли лишь шрамами? Мне не знать ли, мой друг, о посмерии, что пропахло насквозь миррой с ладаном? Ведь не зря говорят: «Поля ягоды одного». Мы гниём и валяемся. И плевать, будь то храм или пагода: всё святое вокруг расплавляется и стекает дождём между пальцами, расплавляя до краски золото. Мы рисуем свой нимб по памяти, мы возводим себя до Образа. Только мне и вот так не подмазаться. Рукожоплю, и вновь небо хмурится: «Захлебнётся своими же фразами тот, кто был наречённым Иудою». Так в итоге выходит Подобие, только вместо даров /да и милости/ мне вручают моё же надгробие как величайшую из всех милостынь. Там ни имени и ни номера — лишь черта, что живёт в бесконечности. Так что мне ли не знать о покойниках, что свои сохранили конечности и вроде даже дышать пытаются? Вот клоунада на высшем уровне! Переписывают неравенства совершенно другими буквами и облекают другими цифрами ту разделённую нескончаемость, но и всё это однажды «выплывет». Как Мир закончится — поздно каяться. Мне наверно поздно хоть что-то делать: думать, каяться или читать приметы. Ведь тот снег, что сразу ложился белым, впитал чернила и отразил планеты. И лишь предтеча конца — начало, но не даёт уйти многоточие. Мне его отчего-то поставили,        наплевав              на положенный                      прочерк.