4. Эпилог.

24 сентября 1999 г. Гермиона пришла в себя неожиданно. Просто открыла глаза — и увидела знакомый каменный свод. Потолочные факелы горели ровным, спокойным, голубым светом. Тоже голубым — она заметила это сразу, как заметила бы любую аномалию. При жизни факелы были жёлтыми, тёплыми, с оранжевыми язычками. Теперь — холодное, чистое голубое пламя, будто в воздухе горел газ, а не дерево. Ночь или вечер — было не понять. Время исчезло, растворилось где-то в прошлой жизни. Она некоторое время лежала, не двигаясь, пытаясь вспомнить, как здесь оказалась. Мысли возвращались медленно, неохотно, будто она просыпалась после очень долгого, очень глубокого сна. Голова была пустой и лёгкой, как воздушный шар, и никак не хотела работать. Что произошло? Как она тут оказалась? Когда Гермиона попробовала встать, тело отозвалось странно — оно словно само вспорхнуло в вертикальное положение, лёгкое, невесомое, будто сила тяжести вдруг стала лишь вежливой рекомендацией, а не законом. Она покачнулась — и не упала, а лишь чуть проплыла в воздухе, как пушинка на ветру. Это было непривычно. Чуждо. И в то же время — почему-то правильно. И только спустя несколько долгих минут сознание выбросило перед ней обрывки последних воспоминаний: вода, смыкающаяся над головой; вкус зелья — тёплый, как нагретый мёд; руны, горящие серебром в воздухе; и взгляд Фреда, полный боли и отчаяния. Его беззвучный крик под водой. Его руки, проходящие сквозь неё. Последние минуты жизни. Её жизни. Она должна быть мертва. Гермиона быстро осмотрела себя: руки, одежду — всё тот же чёрный ритуальный костюм, расшитый рунами, — волосы. Всё было обычным, живым, настоящим. Никакой прозрачности, никакого свечения. Кожа выглядела как кожа, а не как дымка. Она поднесла ладонь к лицу, повертела, рассматривая линии на пальцах, — и они были чёткими, реальными. Но стоило ей коснуться стены, как ладонь плавно прошла сквозь камень. Словно горячий нож сквозь масло — плавно, с лёгким покалыванием. По коже пробежали тысячи мелких иголочек — не больно, скорее щекотно. Она отдёрнула руку и посмотрела на неё. Затем снова коснулась стены — на этот раз медленно, осознанно. Пальцы исчезли в камне, и она почувствовала его структуру — шершавую, плотную, — но пропущенную сквозь себя, как воду. Она закрыла глаза и тихо выдохнула. Получилось. У неё получилось. Тихая, лёгкая улыбка сама собой появилась на лице. Сначала неуверенная, потом более смелая. Эйфория окатила её — горячая, как пожар, яркая, как солнце, которого она не видела уже целую вечность. Она рассмеялась — сначала тихо, потом громче, — и смех эхом разнёсся по пустому коридору. Смех облегчения. Смех победы. Риск не был напрасен. Она двинулась по коридору, пробуя новое тело так же, как когда-то пробовала первую магию: осторожно, медленно, но затем — всё увереннее, всё быстрее. Проскальзывала сквозь двери, вздрагивая от ощущения проходящего сквозь неё дерева. Зависала над лестницами, на пару секунд замирая в воздухе, а потом ныряла вниз, и дух захватывало — как на американских горках. Несколько раз ей попадались другие призраки. Они приветствовали её сухими кивками, будто она была одной из них всегда. Ни удивления, ни расспросов — только бесстрастные, чуть отстранённые взгляды тех, кто давно привык к вечности. И она видела их. Не серыми, не полупрозрачными, не размытыми тенями, какими они казались ей при жизни. Нет. Теперь они были живыми, объёмными, тёплыми. Почти Безголовый Ник проплыл мимо — и она увидела цвет его камзола (тёмно-бордовый, с потёртыми золотыми пуговицами), разглядела кружева на воротнике, заметила, как поблёскивают в голубом свете факелов его глаза. — Прекрасно… — пробормотала она себе под нос, — и почему об этом не было ни слова в книгах? Она спускалась всё глубже в недра замка, и с каждым шагом, с каждым пролётом ей открывался новый мир — тот самый, скрытый от живых. Теперь она была его частью. Она не знала, сколько времени прошло. Его ощущение исчезло ещё там, в ванной, и больше не возвращалось. Может, прошёл час, а может, целый день. Какая разница? Теперь у неё впереди была вечность. Когда Грейнджер скользнула в прохладные полутёмные подземелья, она не ощутила привычного холода и зябкости. Воздух — если это можно было назвать воздухом — был нейтральным, никаким. Пожалуй, плюсов в загробной жизни было достаточно. Теперь её не будут беспокоить такие проблемы, как холод, голод и усталость. Но размышлять о своей новой реальности она долго не смогла. Потому что там, в подземелье, среди тёмных коридоров, освещённых голубыми факелами, она увидела его. Фреда. Не бледно-голубой силуэт. Не дымку, сквозь которую просвечивают стены. Не холодное, призрачное эхо того, кого она любила. А его. Настоящего. Растрёпанные рыжие волосы — точно такого оттенка, как она помнила. Веснушки, рассыпанные по носу и щекам. Живые, тёплые глаза, в которых плескалось неверие. Он стоял всего в нескольких шагах, замерев, будто боялся, что она исчезнет, если он моргнёт. На его лице застыла боль — глубокая, сдавленная, смешанная с шоком. Боль того, кто только что вернулся с чужих похорон. Её похорон. А она стояла перед ним. Живая и мёртвая одновременно. Несколько секунд они просто смотрели друг на друга — будто проверяли, реальны ли они. Будто боялись, что любой звук, любое движение разрушит это хрупкое, невозможное чудо. А потом — одновременно — бросились вперёд. Они столкнулись почти с ударом. Но тела не рассыпались, не прошли насквозь — встретились настоящей, осязаемой теплотой. Гермиона зажмурилась, вжимаясь в него, и почувствовала всё сразу: его руки на спине, крепкие, сильные; его вес, его запах — тот самый, который она помнила и боялась забыть, — смесь пергамента, корицы и чего-то ещё, неуловимого, чисто фредовского. — Я… чувствую тебя… — выдохнула она. Голос сорвался, разбился на полуслове. — Фред, я… Мерлин, я чувствую тебя… Она сжимала ткань его рубашки в кулаках, боясь отпустить. Радость перемешалась с шоком, а потом её накрыло волной — слёзы хлынули так резко, так неудержимо, что она едва могла дышать. Фред обнял крепче, почти болезненно. Его пальцы впились в её спину, будто он пытался убедиться, что она настоящая, что она здесь, что это не сон и не очередная жестокая шутка замка. — Какого чёрта ты натворила? — выдохнул он, и голос дрожал, срывался. — Гермиона, ты… ты ненормальная. Полная идиотка. Эгоистка. — Он почти рычал, но не отпускал ни на секунду. — Ты не имела права так делать… ты не имела права так поступать! Они плакали оба — глухо, с надрывом, не пытаясь это скрыть. Его плечи вздрагивали, её пальцы судорожно комкали его рубашку, и слёзы текли по щекам, смешиваясь, потому что он прижимался лицом к её виску, а она — к его плечу. Когда дыхание более-менее выровнялось, он наклонился и поцеловал её. Это был их второй поцелуй. Горький. Солёный от слёз. Со вкусом страха, смерти, потери — и облегчения. Такого огромного, такого всепоглощающего облегчения, что оно перекрывало всё остальное. Его язык скользнул по её губам — прося, умоляя впустить, углубить поцелуй, — и она позволила. Приоткрыла губы, отвечая с той же отчаянной жадностью. Теперь она готова была позволить ему всё что угодно, лишь бы он всегда был рядом, лишь бы не исчез, лишь бы это мгновение длилось вечно. Фред не хотел, чтобы она оказалась здесь. Никогда. Но сейчас — сейчас он был почти благодарен судьбе за эту жестокость. За этот подарок, завёрнутый в траурную бумагу. Они оба были эгоистами. И, возможно, только поэтому оказались вместе. Его ладони прошли по её спине, плечам, шее, щекам — будто он пытался убедиться, что она настоящая, что каждая чёрточка, каждая клеточка на месте. Когда они наконец отстранились — лишь на пару дюймов, не больше, — Гермиона всё ещё чувствовала тепло его ладоней на своих щеках. Она не понимала, как это возможно. Как два мертвеца, два привидения могут ощущать друг друга так живо, так осязаемо, так по-настоящему. Но ей было всё равно. Он рядом. Она рядом. И больше ничто не имело значения. — Ты заставила меня пройти через ад, когда… когда умерла у меня на глазах, — тишину разрезал тихий шёпот Фреда. Голос был хриплым, сломанным. Гермиона коснулась его губ лёгким, дрожащим поцелуем — едва ощутимым, как крыло бабочки, — и ответила: — Я пережила то же самое. Так что теперь мы квиты. Это звучало жестоко. Но она больше не чувствовала вину за свой поступок. Только спокойную, ясную, как стекло, уверенность. — Прости, — добавила она тише, — но я бы сделала это снова. Снова и снова. Лишь бы оказаться здесь, с тобой. После смерти — вместе. Фред ничего не ответил. Только прижал её к себе ещё крепче и уткнулся носом в её волосы.

***

Время шло — или стояло на месте, теперь это было неважно. Они сидели в том же коридоре, на холодном каменном полу, прислонившись к стене, и говорили. Обо всём. О том, как Фред прожил этот год в замке — прячась, наблюдая издалека, не имея возможности вмешаться. О том, как Гермиона искала способ — в архивах, в библиотеке Блэков, по крупицам собирая запретные знания. О том, как она боялась, что ничего не выйдет. О том, как он боялся, что выйдет. А потом Фред вдруг замолчал, посмотрел на неё долгим, странным взглядом и сказал: — Я хочу тебе кое-что показать. Он взял её за руку — и от этого простого жеста у Гермионы перехватило дыхание, потому что его пальцы сплелись с её пальцами, тёплые и настоящие, — и повёл за собой, всё глубже и глубже в подземелья, туда, где она никогда не была при жизни.

***

Спустя вечность. Голубой свет — мягкий, магический — дрожал под потолком огромного зала, спрятанного так глубоко под подземельями, что даже Филч о нём не знал. Но призраки знали. Они приходили сюда каждый год, когда Почти Безголовый Ник устраивал свой Праздник смерти. Сотни свечей парили в воздухе, и все они горели голубым — для них. Гермиона знала: для живых эти свечи были обычными, жёлтыми, тёплыми. Но теперь она видела иначе. Холодное, чистое голубое пламя заливало зал, и в этом свете всё казалось одновременно волшебным и немного потусторонним. И всё же здесь было тепло. По-настоящему тепло — от танцующих пар, от смеха, от музыки старого граммофона. И в этом странном, холодно-сияющем великолепии Гермиона впервые за долгое время чувствовала что-то похожее на настоящее счастье. Зал был полон. Десятки, если не сотни призраков кружили под потолком, проходили сквозь столы с угощениями (испорченными, разумеется, — традиция есть традиция), беседовали, смеялись. И все они были цветными, объёмными, живыми — для неё. Она до сих пор не могла к этому привыкнуть. Фред держал её за талию, плавно ведя в танце. Они кружили прямо под потолком — выше большинства гостей, выше голубых свечей, чьё пламя чуть подрагивало, когда они проплывали мимо. — Ты опять задумалась, — прошептал Фред совсем рядом с её ухом. Его голос был мягким, обволакивающим, как тёплый шёпот перед сном. Гермиона чуть улыбнулась и склонила голову, позволяя ему прижаться губами к виску. — Просто… я всё ещё привыкаю. — Она повернулась к нему, и их лица оказались совсем близко. — Ко всему новому. К голубым свечам. К тому, что мы можем танцевать бесконечно. Буквально. Фред усмехнулся — той самой ухмылкой, от которой у неё когда-то подкашивались колени ещё при жизни: — Я не против. Бесконечные танцы с тобой звучат как самая лучшая жизнь из возможных. После смерти. Он чуть сильнее притянул её к себе, и Гермиона почувствовала, как знакомое, обжигающее тепло разливается внутри — парадокс, ведь тело уже давно не было живым. Но эмоции… они были настоящими, ощутимыми, яркими до дрожи. — Смотри, — Фред кивнул в сторону, не прекращая плавно кружить. — Серая Дама снова пытается сорвать голос. В том-то и проблема, что сорвать его она не может. Гермиона прикрыла рот ладонью, подавляя смешок. Чёрно-серебристая фигура в дальнем углу действительно пыталась взять ноту выше, чем позволяли её призрачные связки. Вокруг неё вились несколько старых призраков, подбадривая и подначивая. — Им нравится играть в живых, — тихо сказала Гермиона. — А мне… нравится, что мы просто можем быть. Фред склонил голову набок: — Мне нравится, что мы просто можем быть вместе. Это главное. Она посмотрела на него — и на миг всё остальное исчезло. Голубой свет свечей, звуки старого граммофона, множество фигур вокруг — всё стало размытым фоном, акварельным пятном. Оставался только Фред и его ладонь в её ладони — тёплая, настоящая, её. Он наклонился, коснулся губами её шеи — лёгким, почти невесомым поцелуем, — и Гермиона закрыла глаза, позволяя себе раствориться в этом мгновении. Мелодия оборвалась. Граммофон, стоявший на старинной парящей консоли, щёлкнул и затих. Призраки вокруг оживлённо загудели, возмущаясь и прося продолжения. Фред улыбнулся и взял Гермиону за руку: — Пойдём отсюда. — Куда? — спросила она, хотя прекрасно знала ответ. Теперь их передвижения были ограничены, но ей было всё равно. — Домой, — просто сказал он. Они покинули зал, проскользнув сквозь высокие арки, и двинулись по узким проходам, которые никто из живых никогда не видел. Эти коридоры были глубже, чем обычные подземелья, — ниже уровня гостиной Слизерина, ниже старых заброшенных тюремных камер, ниже всего, что считалось частью Хогвартса. Здесь, в полутени, начиналась «неживая» часть замка. Гермиона каждый раз ощущала лёгкое волнение, проходя по этим местам. Всё вокруг выглядело слишком знакомо. Стены — такие же каменные, шершавые и настоящие. Факелы — такие же яркие, хоть и горели голубым. Картины украшали коридоры, но их герои не двигались, будто время здесь текло иначе. И главное — магия. Тут нельзя было пройти сквозь стены. Замок создавал реальность, удобную для своих неживых обитателей: здесь призраки могли сидеть на стульях, открывать двери, брать в руки предметы. Это было похоже на ожившую мечту — или на очень продуманную заботу. — Интересно, как Основатели создали это место? — спросила Гермиона, глядя на ряды дверей слева и справа. — Я думаю, это сделал сам Замок, — пожал плечами Фред. — Он вообще делает много странных вещей. Не думаю, что Основатели смогли бы создать мебель и вещи, которые могут трогать призраки. — Он помолчал, а потом добавил задумчиво: — Только непонятно — это забота или попытка удержать нас подальше от живых? Гермиона задумалась на миг, но затем улыбнулась: — Думаю, это забота. Хогвартс всегда заботился о своих. Они подошли к двери, которую оба считали своей. Гермиона провела пальцами по ручке, ощущая тёплое дерево — гладкое, чуть шероховатое, самое обычное. Всё это место помогало забыть, что они больше не живые. Здесь всё ощущалось реальным. Комната встретила их мягким голубым светом от камина — призрачное пламя плясало в очаге, отбрасывая на стены длинные, успокаивающие тени. Здесь было уютно, тепло — насколько тепло вообще может быть у призраков, — как будто Гриффиндорская гостиная переплелась с Норой, собрав всё самое лучшее из двух миров. На полу лежал старомодный ковёр, слегка расплывающийся по краям — словно чьё-то воспоминание о ковре, а не реальная вещь. Кресла, которые могли удержать призраков. Маленький стол у стены, книжные полки и большая кровать. Когда Фред впервые показал ей это место, она не смогла не спросить о необходимости кровати: призраки ведь не спят. Но он лишь мягко улыбнулся и наглядно продемонстрировал, зачем же им тут этот предмет мебели. Оказалось, что лежать в объятиях родного человека и разговаривать обо всём на свете так же приятно, как спать. Может, даже лучше. Гермиона вдохнула — хотя воздух ей был не нужен. Просто по привычке. Просто потому, что так она выражала чувство «дома». Но прежде чем она успела сказать хоть слово, Фред прижал её к себе и поцеловал. Поцелуй был горячим — хотя это слово давно утратило буквальный смысл. Но он был полон чувств: нетерпения, жажды, нежности, отчаяния — всего сразу. Будто каждый раз, целуя её, Фред боялся, что всё может исчезнуть, растаять, как утренний туман. Гермиона ответила ему. Так же жадно, так же глубоко. Он потянул её за собой, и они медленно опустились в старое кресло, которое мягко приняло их обоих. Гермиона свернулась у него на груди, чувствуя, как его руки обнимают её — крепко, надёжно, по-настоящему. В камине тихо потрескивал голубой огонь, и комната была наполнена этим холодным, призрачным светом — но им было тепло. Некоторое время они сидели молча. Тишина была уютной, обволакивающей. Фред рассеянно гладил её плечо, и от каждого движения его пальцев по ткани рубашки у Гермионы по коже бежали лёгкие, щекотные мурашки. Она чувствовала его каждой клеточкой — теперь, после смерти, всё ощущалось острее, будто между ними не осталось никаких барьеров. Не было тел в привычном смысле — были души, принявшие форму тел, и они тянулись друг к другу, как две половины одного целого, слишком долго пробывшие порознь. Гермиона подняла голову и встретилась с ним взглядом. Его глаза были тёмными, глубокими, полными того самого голода, который она так хорошо знала — потому что чувствовала его сама. Годы. Они потеряли годы. Сначала — её нерешительность, потом — война, потом — его смерть, потом — её скорбь. И теперь, когда они наконец были вместе, ждать больше не имело смысла. Она потянулась к нему и поцеловала — на этот раз без колебаний, без нежности первого прикосновения. Жадно. Требовательно. Её губы впились в его, и Фред ответил мгновенно, будто только и ждал этого сигнала. Его руки сжались на её талии, притягивая ближе, ещё ближе, хотя, казалось, между ними уже не осталось пространства. Поцелуй стал глубже. Его язык скользнул ей в рот, и Гермиона тихо, гортанно выдохнула — звук получился неожиданным даже для неё самой, полным желания, которое она так долго подавляла. Она запустила пальцы в его волосы, перебирая рыжие пряди — мягкие, живые, настоящие. Он был настоящим. Он был здесь. И от осознания этого внутри разливался жар — не телесный, а какой-то иной, более глубокий. Будто сама её сущность вспыхнула и потянулась к нему. Гермиона переместилась, закинула ногу через его бёдра и села сверху, устраиваясь на коленях. Теперь их лица были на одном уровне, и она могла смотреть ему прямо в глаза — в эти глаза, которые когда-то смеялись над ней в магазине, подмигивали через весь Большой зал, смотрели с тревогой и болью в ванной старост. Теперь в них было другое. Голод. Обожание. И что-то ещё — что-то почти благоговейное, от чего у неё перехватило дыхание. — Я так долго этого ждал, — прошептал он хрипло, и его ладони легли на её бёдра, чуть сжимая. — Я тоже, — ответила она, касаясь губами уголка его рта. — Слишком долго. Она снова поцеловала его — глубоко, влажно, не сдерживаясь. Её бёдра чуть качнулись вперёд, прижимаясь к нему плотнее, и Фред издал низкий, грудной звук — что-то среднее между стоном и рычанием. Его пальцы сильнее сжались на её бёдрах, и Гермиона почувствовала его реакцию — такую же острую, такую же отчаянную, как её собственная. Это было почти невероятно: они были призраками, их тела не были живыми в обычном смысле, но ощущения были ярче, чем когда-либо при жизни. Каждая клеточка её существа отзывалась на него, пела для него, тянулась к нему. Его руки скользнули вверх по её спине, забираясь под рубашку, и от прикосновения его ладоней к обнажённой коже Гермиона выгнулась, запрокинув голову. Ощущения были острее, чем всё, что она могла вообразить: душа касалась души напрямую, и каждое движение его пальцев вдоль её позвоночника отдавалось волнами жара, расходящимися по всему телу. — Фред… — выдохнула она, и это прозвучало как молитва. Он откликнулся на своё имя тем, что прижался губами к её шее — туда, где когда-то бился пульс, — и начал целовать, не отрываясь, прокладывая дорожку из влажных, горячих поцелуев вниз, к ключице. Его язык очертил выступающую косточку, и Гермиона задрожала. Она чувствовала каждый поцелуй всем своим существом. Её пальцы нетерпеливо потянули его рубашку вверх, и Фред помог ей, на секунду оторвавшись от её шеи, чтобы стянуть ткань через голову. Рубашка полетела на пол, и Гермиона на мгновение замерла, глядя на него. Плечи, грудь, россыпь веснушек, уходящая вниз, к животу, — она провела по ним ладонями, чувствуя тепло его кожи и то, как поднимается и опускается его дыхание (то ли привычка, то ли отражение эмоций), и наклонилась, чтобы поцеловать ложбинку между ключицами. Кожа на вкус была как он — корица и что-то неуловимо фредовское. — Моя очередь, — прошептал он, и его пальцы принялись расстёгивать пуговицы на её рубашке. Он делал это медленно, нарочито медленно, одну за другой, не сводя с неё глаз. Гермиона нетерпеливо поёрзала у него на коленях, и он усмехнулся — той самой ухмылкой, от которой у неё всегда подгибались колени. — Терпение, Грейнджер. У нас впереди вечность. — Я не хочу ждать вечность, — ответила она, и в её голосе было столько отчаянной, обнажённой честности, что он перестал дразнить. Рубашка соскользнула с её плеч, и Фред на секунду замер, глядя на неё. В голубом свете камина её кожа казалась почти светящейся, и он смотрел так, будто видел чудо. — Ты прекрасна, — сказал он тихо, и это прозвучало не как комплимент, а как констатация факта. Гермиона снова поцеловала его — потому что не могла не поцеловать, потому что каждое мгновение без его губ на своих ощущалось как потеря. Поцелуй был глубоким, влажным, полным нетерпения и страсти, копившейся годами. Их языки сплетались, дыхание смешивалось, и она чувствовала, как его руки скользят по её обнажённой спине, прижимая её всё ближе. В какой-то момент Фред отстранился — лишь для того, чтобы прошептать ей в губы: — Давай переберёмся на кровать. И прежде чем она успела кивнуть, он поднялся, подхватывая её на руки. Гермиона тихо ахнула, обвивая ногами его бёдра, скрещивая лодыжки за его спиной. Её руки обвились вокруг его шеи, и она прижалась к нему всем телом, чувствуя каждый дюйм его кожи своей. Он был тёплым. Настоящим. Её. Фред сделал несколько шагов к кровати, неся её легко, будто она ничего не весила — что, вероятно, было недалеко от правды, учитывая их новую природу. Но в этом жесте было что-то такое знакомое, такое человеческое, что у Гермионы защипало в глазах. Он опустил её на кровать, и она потянула его за собой, не желая разрывать контакт ни на секунду. Матрас прогнулся под ними обоими, и Фред навис над ней, опираясь на локти. Его лицо было совсем близко, и в голубом полумраке она видела каждую чёрточку: ресницы, бросающие тени на скулы, россыпь веснушек на носу, припухшие от поцелуев губы. — Я люблю тебя, — сказал он, и в этих трёх словах было столько всего, что Гермиона почувствовала, как к горлу подступает ком. — Я люблю тебя, — ответила она. — Всегда любила. И после смерти — тоже. Он поцеловал её снова, и на этот раз поцелуй был другим — медленным, тягучим, полным обещания. Его губы скользнули ниже, к шее, к ключицам, к груди. Он целовал её так, будто у них была целая вечность — потому что так и было, — но в то же время с жадностью, которая говорила: он слишком долго ждал и больше не намерен тратить ни секунды. Гермиона выгнулась под ним, и её пальцы скользнули по его спине, чувствуя, как мышцы перекатываются под кожей. Каждое прикосновение отдавалось в ней волнами, и эти волны накладывались друг на друга, усиливаясь. Прямое касание душ, принявших знакомую форму, — и от этого каждое движение, каждый вздох, каждый поцелуй был интенсивнее всего, что она могла представить. Его губы нашли её грудь, и Гермиона всхлипнула, запуская пальцы в его волосы. Ощущения были ярче, чем она могла выдержать, но она не хотела, чтобы это прекращалось. Она хотела больше. Она хотела всего. — Фред… Он поднял голову, встречаясь с ней взглядом. — Скажи, чего ты хочешь? — Тебя. Всего. Сейчас. И он дал ей это. Они двигались вместе — сначала медленно, узнавая друг друга, привыкая к этой новой близости, где каждая клеточка ощущалась острее, каждое прикосновение было умножено на бесконечность. А потом — быстрее, отчаяннее, утоляя голод, который копился годами. Их пальцы сплетались, дыхание смешивалось, и в какой-то момент Гермиона перестала понимать, где заканчивается она и начинается он. Они были одним целым — две души, нашедшие друг друга даже после смерти. Когда волна накрыла её, она не сдержала крика — приглушённого, сорванного, полного облегчения и счастья. Фред последовал за ней почти сразу, и она почувствовала, как его тело содрогается в её объятиях, как его душа вспыхивает в унисон с её душой. Это было похоже на взрыв света — яркий, ослепительный, стирающий все границы. Они лежали, переплетённые, в тишине. Его вес на ней ощущался якорем, удерживающим её здесь, с ним, навсегда. Она гладила его по спине, чувствуя, как его дыхание постепенно выравнивается, и каждое прикосновение всё ещё отдавалось лёгкими мурашками — но теперь уже не жгучими, а мягкими, успокаивающими. Фред поднял голову и посмотрел на неё. Его глаза сияли в голубом полумраке — влажные, тёплые, полные такого обожания, что у неё перехватило дыхание. — Я всё ещё не могу поверить, что ты здесь, — прошептал он. — Что ты настоящая. Что ты моя. — Я никуда не уйду, — ответила она, касаясь его щеки. — Неправда, — хмыкнул он, и уголок его рта дрогнул в улыбке. — В следующем году ты будешь пропадать с учениками, профессор Грейнджер. Придётся и мне придумать себе занятие. Она тихо рассмеялась, и смех этот был лёгким, свободным, каким не был уже очень давно. — Ты можешь стать школьным призраком-проказником. Официально. Уверена, Макгонагалл будет в восторге. — О, я уже вижу её лицо, — усмехнулся Фред, перекатываясь на бок и притягивая её к себе. Она устроилась в изгибе его плеча, чувствуя, как его рука ложится на её талию — надёжно, по-хозяйски, навсегда. В камине тихо потрескивал голубой огонь, отбрасывая на стены мягкие, холодно-сияющие тени. Где-то далеко-далеко, в живом мире, продолжалась жизнь — текли дни, сменялись времена года, ученики сдавали экзамены, влюблялись, ссорились, мирились. Но здесь, в этой комнате, в самом сердце Хогвартса, существовала только тишина и они двое. — Обещай мне кое-что, — прошептала Гермиона, не открывая глаз. — Всё, что угодно, — ответил он, и это прозвучало не как дежурная фраза, а как клятва. — Обещай, что мы всегда будем вместе. Даже если мир рухнет. Даже если сам Хогвартс рассыплется в пыль. Фред помолчал секунду. Потом приподнялся на локте, заглянул ей в лицо — серьёзное, спокойное, — и ответил: — Я обещаю. Мы всегда будем вместе. Ты и я. Ни смерть, ни время, ни сама магия нас не разлучат. Гермиона улыбнулась — светло, умиротворённо, — и прижалась к его груди, чувствуя, как его руки снова смыкаются вокруг неё, словно стены их собственного маленького мира. Свеча на столе мигнула голубым и погасла. Но им не нужен был свет. Они и так видели друг друга. Ярче, чем когда-либо при жизни.