Пролог

Первое воспоминание? У каждого человека есть своя завязка в великой Книге Жизни. Кто-то начинает с главы о сладком хлебе, испеченном руками матери. Кто-то — с песни о первой любви, что слаще меда. А иные — с кинжала, вонзенного в спину доверия. Я же начал свою книгу с пролога, написанного грязью. Не той благородной пылью, что ветер с юга гонит по улицам Тахида, покрывая всё саваном из золотого шелка. Нет. Я помню грязь под ногтями, грязь, что вечно цеплялась к подолу платья моей сестры, грязь, что была нашим вторым отцом и первой печалью. Мой город, жемчужина в короне Султана, знаменит многим: шепотом ветра в садах, звоном монет в порту... но свою истинную славу он кует в переулках, где солнце — лишь редкий гость, а надежда продается дешевле тухлых фиников. Там, у храма Альвары, что белеет, как череп на солнце, стоят жрецы в серебряных ризах и говорят голосами, сладкими от лжи: «Опусти в ларцы свои медяки, дитя пустыни, и богиня одарит тебя светом своей улыбки». И мы несли. Несли наши последние монеты, выменянные на улыбки и унижения. А что получали взамен? Пустые обещания, что сотрясали воздух. Благословение, которое не могло согреть в холодную ночь. Они уводили наших сестер в прохладную тень храма, и те возвращались с пустыми глазами и тишиной на устах. А нам что оставалось? Ждать милости от луны, что холодна и далека? Питаться верой, что суха, как старый сухарь? Утолять голод любовью, когда из пустого кувшина не выпить даже воды? Нет. Ответ всегда был у нас под ногами. Все та же грязь. Все тот же голод. Вот песнь моего детства, и я помню каждую ее ноту. Слишком хорошо. Когда боги унесли моих родителей, оставив мне на руках лишь четырнадцать лет да сестру с глазами, полными ужаса, я узнал первую истину Тахида: милосердие здесь высыхает быстрее, чем вода в глиняном кувшине. Наш дом, тот самый, что пах хлебом и ладаном, был поглощен стаей шакалов, почуявших кровь. Я, юный щенок, попытался оскалить зубы, но они сломали мне их вместе с ребрами и вышвырнули на улицу, в объятия той самой грязи, что я помнил с детства. А мою сестру... мою маленькую Заху... они забрали внутрь. Не как женщину, нет. Женщину хоть кто-то может полюбить. Её сделали куклой, бездушной игрушкой, которую передают из рук в руки, пока не сломают. Я подобрал её потом, эту куклу, с потухшими очами, в которых плакала душа. Я пытался вернуть в её взгляд свет, пытался напевать ей старые колыбельные, что пела нам мать... Но однажды вечером я нашел её у колодца, смотрящей в темноту, откуда не возвращаются. И она шагнула туда, предпочтя вечную тишину шуму чужих рук. И если первую истину Тахида мне вбили кулаками, то вторую она вписала в моё сердце ценою своей жизни: слабый падает лицом в пыль, и пыль эта становится его саваном. Эта рана во мне не зажила. Она — как черная жемчужина, рожденная в раковине из боли. И те дни, что последовали за её уходом, дни, когда голод выскребал мою душу, а одиночество стелилось вокруг меня холодной простынёй... они остались во мне не шрамом, а источником. Источником не печали, нет. Печаль — удел слабых. Они стали источником гнева. О, да! Гнева, что пылал в моей груди жарче полуденного солнца пустыни. Гнева, что был моим хлебом, моей водой, моим покровом в холодные ночи. Лишь он один не дал мне превратиться в призрак, бредущий по помойкам. Лишь он питал меня, и я поклялся, что однажды этот огонь сожжёт тех, кто сеет в этом городе лишь пепел и отчаяние. И остался я под безразличным небом Тахида. Один. Дом мой стал тенью от стены, семья — призраком в памяти. Пищей моей был гнев, что пылал в груди жарче любого костра, и те жалкие огрызки, что благосклонная судьба роняла под ноги, словно крошки со стола шейха. Я видел, как другие, такие же обездоленные, ползли к храму Альвары, как муравьи на мед. Но сама мысль о том, чтобы пресмыкаться перед холодной луной, вымаливая глоток милости в туманном будущем, пока шакалы глодают кости мои в настоящем... она отравляла душу хуже яда скорпиона. Нет. Мой путь был вымощен вымощен булыжником и отбросами. Я учился. Я постигал искусство, не воспетое бардами — искусство бесшумной тени, быстрых пальцев и быстрого бега. Я учился воровать, и в этом был честнее тех жрецов, что воровали надежду. И тогда я постиг свою великую истину. Её клинком мне в сердце вонзил мальчишка, что должен был бдеть, чьи глаза клялись в верности. Он продал мою тень страже за горсть монет. Они избили меня, отняли всё — даже ту гордость, что оставалась, — и швырнули в сточную канаву, в объятия родной мне грязи. И лежа там, воняя болью и отбросами, я не проклинал богов. Я не проклинал того мальчишку. Я смотрел в багровое небо и смеялся. Смеялся сквозь боль, ибо наконец-то прозрел. Надежда — это яд. Вера — ловушка. Люди — ненадежный тростник, что ломается от первого дуновения страха. А боги... боги лишь смотрят на нашу пляску в пыли. С того дня я знаю: согреет лишь тепло моего дыхания. Насытит лишь хлеб, добытый моей рукой. Спасет лишь клинок, зажатый в моей ладони. Моя клятва, моя истина, мой закон — это Я. Конечно, одна воровская тень долго не живёт. Не в Тахиде. Не в Алваде, где даже ветер шепчет о заговорах. Здесь правят Гильдии. Эти паши Теней, чьи владения измеряются не милями, а страхом, что они сеют в кварталах. Они плетут сети, в которых такие мухи, как я, обязаны бить поклоны паукам. Быть вором-одиночкой, без покровительства сильных — это не бунт. Это самоубийство, медленное и глупое. Этот урок был вручен мне на клинке, едва мне стукнуло восемнадцать. Кинжал Гильдии навестил меня без приглашения. Его визит был краток и смертоносен. Я не был воином, я был дичью. И в тот миг, когда его стальные пальцы уже готовы были сомкнуться на моём горле, сама Судьба, что так долго плевала в моё лицо, наконец, усмехнулась мне в ответ. Мой мешочек с ворованным жемчугом — вся моя гордыня, моя надежда на иной завтрашний день — порвался. И речные жемчужины, словно слёзы невесты, рассыпались по гнилым ступеням. Убийца поскользнулся на моих несбывшихся мечтах, полетел вниз, и я услышал хруст — не дерева, не камня, а его собственной шеи. И я сидел там. Над телом, что должно было стать моим. Сердце колотилось, как птица в клетке. И в этой тишине, нарушаемой лишь предсмертным хрипом, до меня дошло: детство, что тянулось все эти голодные годы, кончилось. Игры в кошки-мышки с городской стражей были лишь забавой. Теперь же началась настоящая игра, где ставка — жизнь. Мне предстояло начать заново. Облечься в новую кожу, стать кем-то, за чьей спиной стояла бы сила, способная укрыть воришку с грязных улиц от взглядов пашей Теней. Так, в ту ночь, на лестнице, усыпанной жемчугом и кровью, умер бродяга Кхаз. И, поднявшись с колен, родился уличный бард Кхазрран ибн-Шаррат. Чья песня только начиналась. Стоило мне облечься в имя, а не быть безликой тенью, как жизнь моя обрела почву под ногами. Я не стал возноситься до чертогов пашей, но твёрдо встал на ту ступень, что меж нищетой и богатством — ступень, на которой можно дышать, не вдыхая смрад отчаяния. Хотя, взглянув на меня, вы бы этого не сказали. И дело не в одеждах. Сама кровь моя выдаёт во мне чужака. Род мой — с Севера, и потому солнце Деардо не коснулось моей кожи своим жарким поцелуем. Среди смуглых, как спелые маслины, деарцев, я — бледный лунный цветок, проросший на раскалённой почве. И, как ни странно, эта моя инаковость стала моим самым острым кинжалом. Особенно в играх, что ведутся на шелковых подушках в женских покоях. В глазах местных красавиц я был диковинкой — загадочный скальд с Севера, чьи речи не обжигали, как пустынный ветер, а холодили, как ночной бриз. Опыта у меня, конечно, было не больше, чем верблюжьих слёз. Но я учился. Я впитывал искусство намёка, потаённой улыбки, языка веера и взгляда, что говорит громче крика. И это умение стало ключом, что открывал для меня не двери, а сердца. Так что, скажем так, не всегда мне приходилось ломать замки, дабы проникнуть в особняк какого-нибудь богача. Порой меня впускала сама хозяйка, сгорая от любопытства. А иной раз меня и вовсе приглашали под его своды официально — как уличного барда, чьи песни способны усладить слух её скучающего супруга. И пока он слушал мои баллады, его жена слушала шёпот моих обещаний... а я примечал расположение комнат и крепость запоров. Люди часто бормочут, сглотнув собственную глупость: «Язык мой — враг мой». Какое жалкое непонимание собственной силы! Язык мой — не враг. Он мой верный спутник, мой сокровенный друг. Он — обоюдоострый клинок, что может пронзить доспехи высокомерия или воздвигнуть чертоги обожания. Он — ключ, отпирающий любые двери, даже те, что заперты в сердцах людей. Но есть оружие и посильнее красноречия. Моё главное оружие — это моя жизнь. Я не взлетел, как сказочный див, «из грязи в князи». Нет. Я поднимался по лестнице, каждый шаг которой был высечен из моих страданий, вымощен моими неудачами и отполирован попытками снова встать на ноги. Вся эта горечь, вся эта боль — они не сломали меня. Они закалили, как самый лучший булат в кузницах Эртстоуна. И теперь я — оружие, выкованное самим Тахидом. Ловкие пальцы, помнящие каждый шов на чужих кошельках. Ловкий язык, что вьёт сладкие сети для чужих сердец. И сильный, негромкий голос, способный и шептать, и повелевать, чтобы оставаться бардом, каковым я себя именую. Весь мир — театр, говорят они. Пусть так. Но я в нём — не просто актёр. Я — и пьеса, и режиссёр, и герой, и злодей. Я исполняю все роли, и каждая из них — это я. И пока звучит моя песня, спектакль продолжается. Конечно, не все в моей жизни было гладко, как отполированный мрамор во дворце паши. Мне всегда нравилась птица Феникс. Я видел её однажды, в парке Султана, пойманную в золотую клетку величиной с дом. Сама концепция этого существа — восстать из пепла, обрести новую, ослепительную форму и завершить свой путь великой песней, что сжигает душу дотла... Мне это... знакомо. Близко до дрожи. И ведь это поистине прекрасное зрелище. Я восставал из пепла нищего воришки, чтобы сгореть на первом же взлёте — на тех самых ступенях, усыпанных жемчугом и кровью. Затем я вновь восстал — уже как бард Кхазрран, вкусил сладость признания и ещё более сладкий вкус запретных плодов, что я срывал в чужих садах. И вот моя песня в Деардо подошла к концу. Я протянул руку туда, куда не следовало. Обокрал тех, чьё имя произносят шёпотом даже ветра пустыни — филиал гильдии Таэрин. Чёрные пауки из Алвады, плетущие свою паутину и в Тахиде. Я надеялся, что моя кража затеряется в тени их войны с жрецами Альвары, что не пожелали делить свою власть с пришлыми. Я ошибался. И теперь цена за мою голову влезла бы в самый тугой кошелёк. Кхаз, тот юный воришка, умер когда-то молодым и глупым. Но Кхазрран ибн-Шаррат... он отказывается умирать. Его песня ещё не спета до конца. А потому я бежал. Я бросил Деардо, оставив за спиной и его грязь, и его зной, и его шепчущие опасения. Я пересек пустыню Деа, спасаясь от охотников за головами, что рыщут на Юге. Мои следы поглотили пески, а новый путь зовёт меня на Север. Говорят, там и песни другие, и сердца холоднее. Что ж, посмотрим, сумеет ли моё пламя растопить их лёд. Сейчас, окидывая взором пройденный путь, я могу сказать, что был в какой-то мере счастлив. У меня были звонкие монеты, вес которых убаюкивал совесть. Связи, что тянулись, как паутина, из одного квартала в другой. Друзья, чья верность длилась ровно до следующей полной мошны. И женщины, чьи взгляды я ловил так же легко, как когда-то кошельки на базаре. Я достиг пика своей славы в этом городе — пусть даже этот пик и находился в зловонной яме, имя которой Тахид. Хотя, мой последний трюк, должно быть, прогремел на весь Деардо. Фокус, достойный лучших иллюзионистов: Кхазрран ибн-Шаррат, сжимая свой драгоценный груз, поспешно садится на корабль до Эрсата... в то время как я сам уже был далеко, сменив роскошные одежды на потрёпанный плащ путника. Рано или поздно маска сорвётся, и Таэрин поймут, что их провели. Но я лелею надежду, что к тому времени пески времени и расстояния скроют мои следы достаточно хорошо, чтобы их длинные руки до меня не дотянулись. А если и дотянутся... что ж, в этом мире всё решают связи. Быть может, на Севере я найду новых... друзей. Или, по крайней мере, таких же отчаянных души, что с радостью встанут на защиту моего кошелька — простите, я хотел сказать, на защиту моей невероятно ценной личности — от посягательств алвадских господ. Честно? Не стану лукавить и воспевать Север как землю обетованную. Нет. Он встретил меня тем же презрением, что и Юг, лишь облаченным в шубы и лед. Здесь хватает своих волков с топорами за поясом, и оскал их говорит яснее слов: «Пижону с песком в штанах тут не рады». Я пытался пустить здесь корни, сыграть свою старую, опробованную в Тахиде песню. Но нравы тут иные, сердца — словно запертые сундуки, а доверие не покупается за пару ярких историй и блеск золота. Их души заморожены, и моё пламя пока лишь оставляет на них ожоги, но не согревает. И что-то шепчет мне на ухо старый, знакомый ветер из пустыни... Шепчет, что я пытался построить дом на чужих руинах. Что нельзя принести сюда Кхазррана ибн-Шаррата, словно дорогой товар, и ожидать, что его купят без торга. Нет. Чтобы выжить здесь, мне придётся начать сначала. С пепла. С грязи. С маленького, голодного воришки по имени Кхаз. Мне вновь предстоит сгореть в пламени неудач и чужого презрения, чтобы моя старая песня умерла на этих заснеженных ветрах. И тогда... только тогда... я смогу возродиться. Не как уличный бард Юга, а как новый голос Севера! И эта песня будет горькой, как хмель, и острой, как сталь. И вот я начал сначала. Сызнова. Моя лютня, что недавно услаждала слух знати в тенистых садах, теперь выла на перекрестках за горсть медяков, что даже нищий сочтет подаянием. Мелодии, что танцевали когда-то под сводами богатых домов, теперь тонули в грохоте телег и пьяных криках. Я воровал не жемчуг, а хлеб. Не ради наживы, а ради права сделать еще один вдох. И по ночам, прижавшись спиной к холодному камню, я ловлю себя на том, что мои мысли уплывают туда, на юг. Я скучаю. Боги свидетели, я скучаю! По чарующим переливам тахидских напевов, что были нежнее поцелуя. По прохладе вееров из пальмовых листьев, что ласкали разгоряченные лица. По теплу женских тел, что знали все тайны удовольствий и забвения. Я отвык от этого. Отвык от того, что каждый день — это битва со свинцовой пустотой в желудке. Что каждый шаг отзывается в душе унижением. Ирония судьбы, столь же горькая, как полынь, пронзает меня: сейчас, в этот самый миг, я — ровно тот же Кхаз, каким был восемь лет назад. Снова на улицах. Снова в канавах, чей запах стал мне роднее любого аромата. Снова в этой бесконечной, изматывающей попытке просто... выжить. Я сжег себя дотла, чтобы возродиться. Но, кажется, на этот раз от Феникса остался лишь пепел, развеиваемый ледяным ветром Севера. И я лежу на дне, взирая на отражение луны в луже, и не знаю, хватит ли у меня сил, чтобы снова взлететь. Но даже на этом дне, в леденящем душу холоде, есть один-единственный луч — и он исходит от меня самого. Я уже проходил этот путь. Тот же самый урок, что был выжжен на моей шкуре восемь лет назад, вновь даёт о себе знать. И вновь — спасает мне жизнь. Доверять можно только себе. Полагаться — только на себя. Всё, что я делаю, я делаю ради себя. Не ради призрачной надежды на светлое будущее, что тускнеет, как свеча на сквозняке. Не ради милости богов, на которых мне плевать так же высоко, как и им — на мои страдания. Нет. Все эти костыли для слабых духом я сломал и сжёг давным-давно. Когда пальцы коченеют от холода, я сам себе согреваю их дыханием. Когда горло пересыхает от голода, я сам себе нахожу глоток воды. Когда душа изнывает от одиночества, я сам себе напеваю старую песню. Я не прошу. Я беру. Я не молюсь. Я действую. И потому — да будет это известно всем ветрам и звёздам! — Я — властелин своей судьбы. Я — хозяин своей души. Мир — это не песня, где у каждой истории есть счастливый конец. Мир — это острая бритва, приставленная к горлу с первого вздоха. Он полон проблем, что зреют в тени, как ядовитые змеи. Он жесток и суров, и его ветра несут не прохладу, а лезвия песка и льда. И каждая из этих проблем, любая встречная опасность — будь то клинок наёмника, яд в кубке или простая гнилая похлёбка — могут в мгновение ока оборвать тонкую нить моей жизни. Не героически, не под аплодисменты, а быстро, грязно и без лишних слов. Этот урок был вбит в мою память не в школах или храмах. Его вписали в мою плоть голодные дни моего детства. Его подтвердили каждый удар, каждое предательство, каждый холодный вечер в одиночестве. И я несу его с собой и теперь. Не как шрам, а как доспех. Не как проклятие, а как единственную истину, на которую можно опереться в этом ветреном мире. Пока я помню об этом — я жив. Стоит забыть — и меня поглотит та самая грязь, из которой я когда-то выполз. Конечно, душа иногда тянется к сладкому яду грез. Хочется мечтать о мраморных дворцах, где вино льётся рекой, или о вечной славе, что переживёт сами пирамиды. О том, что твоё имя будут шептать с благоговением, а не с проклятиями. Но мы с тобой знаем правду. Мы, дети переулков и пыли, знаем подлинный конец наших саг. Он не высечен в камне. Он — в хрипе на последнем вздохе. В лезвии, что находит ребро. В холодной темноте сточной канавы, что становится последним ложем. Историй, подобных моей, — тысячи. Они рождаются и гаснут в трущобах Тахида, в закоулках Рашфора, на больших дорогах Севера. Мы — песчинки в бесконечной пустыне времени. И мир даже не дрогнет, не заметит, не замедлит своего бега, если одна из них, моя песчинка, будет навеки унесена ветром. К счастью, эта история только начинается.