Иосиф-младший в книге такой милаш с усиками ( ཀ ʖ̯ ཀ)

      Лино ненавидел весь мир, абсолютно. Мужчина ненавидел самодержавие, ненавидел правых, ненавидел Ильича, ненавидел Кобу, ненавидел свою испорченную жизнь. Бронштайн безумно хотел разорвать сейчас Кобу на части, заглянуть в мозг этого ублюдка и понять, как этот неэтнический русский смог выстроить все карты так, чтобы каждый его ход сопровождался только тузами и королями. Лино несколько раз ударил кулаком по камню, подавляя в себе душераздирающий крик. Рука болезненно пульсировала, но ему было плевать.       Леонид сел на траву, возле камня, который был несколько минут назад, и шумно вздохнул. Все его попытки доказать товарищам, что он чего-то стоил, что Коба представляет угрозу для партии и политики Ильича, оказались напрасными. Его никто не выслушал, а если и слушали, то не всерьёз. Все смотрели на него как на придурка, параноика, который вбил в свою голову что-то и отчаянно пытался навязать это другим, более «адекватным» умам.       Лино закрыл глаза, позволяя скупой мужской слезе скатиться по щеке и со стуком разбиться об его пальцы. Где-то позади послышались чьи-то шаги, а затем над бывшим членом правых нависла тень.       — Товарищ Бронштайн?       Лино резко дёрнулся, узнав этот голос. Подняв глаза, он широко раскрыл их от шока. Перед ним стоял Иосиф Кобоня, названный «сын» Иосифа Виссарио, с умными, душевными карими глазами, длинными тёмными волосами и короткими усами. В ночном свете Йося выглядел особенно прекрасно и необычно, словно человек из астрала, если оно действительно есть в грешном мире.       Минуты шока сменились недовольством и обидой.       — Чего тебе?– Лино прожигает Кобу-младшего взглядом, выказывая своё негодование его присутствием здесь. Иосиф знает что ему было бы лучше не трогать старшего, однако, будучи упёртым и «наивным» партийцем правых, юноша имел свойство привязываться к людям. Потому, собственно, он здесь, стоит возле Леонида, и не намерен отступать.       — Мне вас не хватает, товарищ Бронштайн.– лицо Йоси выглядит грустно, полушёпотом он прибавляет:— Очень не хватает, товарищ.       — Да неужели?– недоверчиво и саркастично фыркает Лино, поворачивая голову.— И с чего это вы, мой уважаемый kumpel , вдруг решили, что вам не хватает меня? Некого расстреливать, м? Или что-то ещё?       Иосиф садится на колени, рядом со старшим, всматривается в голубые глаза. Карие выдаёт страх, беспокойство и ту самую боль одиночества, которую Лино доводилось видеть лишь раз, когда из парламента выносили обгоревший труп Максима Сергеевича. Жуткая картина потрясла всех, однако только Йося, единственный, казалось бы, потомственный грузин, имевший спокойное, рассудительное и нежное обличие, расплакался и кинулся в дрожь. Его глаза, полные ужаса, испуга и боли в тот момент потрясли Леонида больше, чем таинственная смерть коллеги. Сейчас, видя схожие эмоции вновь, Бронштайн внезапно смягчается, сердце начинает щемить, а злость, бурлящая внутрь, постепенно угасает.       — Леонид Кириллович,– с подрагивающим голосом говорит Йося, сглатывая, дабы сдержать слёзы.— вы единственный, кому я могу доверять, и единственный, кто приземлён. Коба отправляет меня, Тубу, Клова и Мяку в Северогорск для переговоров с французскими посыльными. Возможно, это последний раз, когда я вас вижу. Мне страшно, Леонид Кириллович, очень страшно, однако я никому не смею в этом признаться.       Коба-младший вытирает рукавом слёзы, виновато отводит взгляд, чувствуя, как глупо и по-детски он выглядит в данный момент, и уже более спокойным, тихим голосом продолжает.       — Я знаю, что вы держите злобу на всех нас, и на меня, и на Кобу включительно. Я не прошу у вас милостыни, не прошу вас прощать меня. Просто...– ещё один глоток.— Я не могу без вас...       Иосиф хотел продолжить, но не мог, чувствуя, как слёзы разъедают изнутри, подобно кислоте, прожигая стенки горла, язык и глаза. Лино смотрит на него, сам едва сдерживаясь, чтобы не поддаться сентиментальности, но прекрасно понимает, к чему всё пришло. Беря волю в свои руки, мужчину притягивает юношу к себе и крепко-крепко обнимает, одной рукой гладя, а другой похлопывая по спине.       — Поплачь, Йося, тебе станет легче.– заботливо произносит Лино вполголоса, целуя чужой лоб.— Я тоже тебя люблю, kleine , ведь ты единственный, кто действительно не глядел на мир в социалистических очках.       По ту сторону слышны тихие всхлипы, тело Иосифа подрагивает. Он впивается в Бронштайна по-змеиному, и позволяет себе, наконец, расплакаться. Вся боль, все переживания, некогда находившиеся внутри, теперь снаружи, горькими слезами скатываются по щекам, разбиваясь об ткань одежды. Наверное, когда всё закончится, рубашка Лино будет с заметным мокрым пятном, однако кому до этого будет дело?       В ту ночь, под открытым ночным небом, полным прохлады и тишины, они впервые стали по-настоящему родными и близкими.