Владик любит активированный уголь

И если атлант держит небосвод, то ему необходимы галоши. Небо заливается огненным ревом, очерняется в лице, а солнце накатывается и закатывается в стельку, лишь бы не слышать на трезвяк этот гул. Луна страдает компульсивными перееданиями с малых лет, и сейчас она выблевала содержимое сосудистых краторов на нашу Землю. Эсхатон не переживет ни одна страна, и никакие тела не восстанут из-под земли. Конец света как он есть. И нет никакой разницы, кто ты — американец, немец или русский. Ксенофобией страдают только сальные составители анекдотов. Мессия весьма космополитичен, и, будучи помазанником всемирной паутины, ему нет дела на расовые и национальные предрассудки. Я видел эту картинку в своих снах, когда Раху и Кету возвращались на исконно радиксные места. Видел эту картинку сотни раз — и сейчас я тут. Рыба гниет с головы, а глава общества — дети. Взбаламученные паникой чиновники гонят жителей Петербурга к пунктам экстренной эвакуации. Любой думающий человек спросит: «Куда мы будем эвакуироваться, если даже небо задумалось о самовозгорании?». Думающий спросит, а бездумный ответит: «В Нижний Новгород!». Пункт регистрации на Ноев ковчег — моя разболбанная краснокирпичная школа. Лечу через лужи и гололедицу к дверям, из которых вышел девять лет назад и больше не возвращался. Во дворе уже столпилась толпа цветастых пуховичков. Как хорошо, что жители нашего микрорайона отличаются особой индифферентностью, оттого, несмотря на Эсхатон, радостно толкаются и обсуждают курс доллАра. Мамани не менее радостно кричат на своих капризных ребяток, а папани, слыша визжания сразу сотни сигналок, переживают — не угоняет ли кто их тачилу? В России ни дня не проходит без бюрократии: предъявил пашпорт на вахте, расписался в одном бланке, поднялся в назначенный кабинет, поздоровался с инфернально пьющими чай тетками, расписался в другом бланке, мол, да, это я, и я поздоровался, и я не хочу умирать, и спасите меня, пжлста, расписался во третьем-четвертом-пятом бланке. Ручка, сука, закончилась, не могу расписаться в шестом-седьмом, страшно хочу, но позволить себе сей роскоши не могу. Чайная тетка дает другую ручку — спасибо, спасительница, надеюсь, встретимся с вами в Нижнем Новгороде. Расписываюсь, хочу расписаться в еще одном, но тетка гонит меня в зону ожидания решения свыше. Зона ожидания комфортабельна — дворик с цветастыми пуховичками. Уже собираюсь слиться с народом, но вижу краем глаза рыжую башку Владика. Владик смотрит на меня. Я смотрю на Владика. Владик летит в мои неохотные объятия. Владик по обыкновению вмазан в очко, всегда уважал в нем стабильность, ведь не было и дня, в котором он бы не смешивал всевозможные психоактивные вещества с алкоголем. Немножко зеленоватый дружок жалуется, что осознание Апокалипсиса привело его к бэд-трипу, и виснет на моем плече. Героически тащу Владика в жерло мирного митинга спасающихся, а тот еще пуще зеленеет и что-то брякает про тошноту. Брякнул удачно — на мое пальто. Еще два раза брякает, чем заинтересовывает. Смотрю — рвотное месиво Владика почему-то напоминает нефть. Женщины и мужчины пялятся на нефтеотходы, а на их возбужденные лица натягиваются шизотипичные лыбы. Владик не прекращает извергать из себя то, с чем начинают играться взрослые. Детишки растерянно наблюдают, как мамы и папы дружно лепят снежки из рвоты рыжего наркомана. Малыши кричат в исступлении, я же давно вытеснен массой людей за забор. Окруженный ором сигналок и детей, гулом задорных родителей и визгом небосвода, смотрю на наше пьяное солнце. Светило скрыто наитемнейшей тучей, спешно бегущей по наши скучные жизни. А Владику, наверное, стоит проверить желудок.