Нелепое пари

Воздух в лимузине был густым и сладким, как и вишневый пар от электронки Люси. Она откинулась на кожаном сиденье, наблюдая, как в тонированном стекле тонут огни города, но за этим идеальным фасадом в ее сознании упрямо стоял образ — взъерошенные розовые волосы, сжатые кулаки и пылающий взгляд, полный ничем не прикрытой ненависти. — Невероятно! Какой невоспитанный грубиян! — Джени, одна из ее подруг, с которой Нацу столкнулся в дверях, нервно теребила бахрому своей дизайнерской сумочки. Она была той самой подругой, чью многообещающую беседу с «смазливым парнем» Люси так бесцеремонно прервала в клубе. И чей потенциальный кавалер позже с нескрываемым интересом наблюдал за их перепалкой со спортсменом. Ее самолюбие, хрупкое и раздутое, было задето куда сильнее, чем у Люси. — Не могу поверить, что ты позволила ему так с тобой разговаривать, — голос Кейти, сидевшей напротив, был сладок, как испорченный мед. Она была другой — ее улыбка всегда была чуть шире необходимого, а комплименты чуть тоньше завуалированы ядом. — Он ведь чуть не проломил стену своим хамством. Настоящий зверь. Таких в приличных местах на поводке держат. Хартфилия лениво повернула к ней голову. В глазах мелькнула холодная искра. — Звери кусаются, — парировала она, её голос был спокоен и холоден. — Это был всего лишь лай. Шум. Разве ты обращаешь внимание на лай дворовой собаки из-за забора? — Но ведь неприятно, — настаивала Кейти, с искусной небрежностью поправляя и без того идеальную прядь волос. — Особенно когда этот лай слышат все вокруг. Это бросает тень и на тебя, дорогая. Позволяешь кому-то так с собой — и вот уже все думают, что с тобой можно. Что твои границы можно тестировать. В ее словах, обернутых в шелк, сквозила неприятная, режущая правда. Люси ощутила ее, как легкий укол булавкой под ребро. Ее авторитет, этот хрустальный замок, выстроенный с таким трудом, дал крошечную, но заметную трещину. И она знала — в их мире даже самая маленькая трещина имеет свойство превращаться в бездну. — Я предлагаю способ не просто стереть эту неприятность, а превратить ее в твой триумф, — Кейти склонилась вперед, и в ее глазах вспыхнул азарт охотницы, увидевшей дичь. Свет от хрустального подстаканника выхватил из полумрама ее идеально подведенные глаза, в которых плясали отблески предвкушения. — Пари. Люси молча подняла бровь, и эта тонкая дуга скепсиса казалась более красноречивой, чем любое слово. — Сможет ли королева Люси Хартфилия приручить этого дикаря? — прошептала Кейти, и ее шепот был сладок и ядовит, как шипение змеи. — Сделать так, чтобы этот упрямый, дикий зверь, плюющий на все наши правила, сам побежал за тобой, как послушный щенок. Провел с тобой неделю на виду у всех. Представь: он, воняющий потом и грубостью, рядом с тобой, сияющей, как алмаз в оправе из белого золота, и смотрит на тебя как на божество. Это будет не его победа. Это будет твое абсолютное унижение того, кто посмел тебя оскорбить. Все увидят, что для Люси Хартфилии нет ничего невозможного. Люси медленно, с театральной небрежностью, достала свою электронку. Металл устройства приятно охладил ее пальцы. Мысль была гротескной, отталкивающей… и безумно заманчивой. Унять его гордыню, эту дикую, необузданную силу. Доказать себе, что его презрение к ее миру ничего не стоит перед ее чарами, выверенными и отточенными, как клинок. Заставить тот вызывающий, пылающий взгляд смениться на покорное обожание. Но она подняла глаза и посмотрела на сияющее, как отполированное яблоко, лицо, и все очарование мгновенно рассеялось, уступив место леденящему пониманию. Выгода подруги была не в ее победе, а в зрелище. Она была виртуозна в создании драм, где сама оставалась в тени, дергая за ниточки. Если Люси проиграет — это будет величайшим позором, о котором Кейти будет с упоением, смакуя каждую деталь, рассказывать в «нужных» кругах. Если выиграет — станет автором этой легендарной истории, ее режиссером и продюсером. В любом случае, она получала и развлечение, и крупицу власти над Люси. И этот скрытый, отточенный расчет стал последней каплей, переполнившей чашу. Хартфилия не могла позволить Кейти манипулировать собой, наблюдая со стороны, как гончая на травле, за возможным ее провалом. Ей нужно было взять контроль над этой игрой. Полный и безраздельный. Она сделала медленную, демонстративную затяжку, выпустила облако вишневого дыма, которое, как театральный занавес, поднялось между ними, и улыбнулась так, что коже побежали мурашки. — Хорошо. Но помни, Кейти, — ее голос прозвучал стально, разрезая сладковатую дымку, — я всегда довожу свои игры до конца. И ставки в них определяю только я. На неделю? Легко. Она сделала паузу, позволяя осознать вес своих слов, а затем продолжила с ледяной улыбкой, в которой не было ни капли тепла: — Но если этот... зверь, как ты его называешь, через неделю не будет есть с моей руки, то следующей, кто попробует свои силы в приручении, будешь ты. С тем самым барменом, что вечно строит тебе глазки. И поверь, — Люси томно выпустила новое облачко дыма, окутавшее Кейти сладковатым туманом, — я позабочусь о том, чтобы твои свидания стали главным развлечением для всех наших общих знакомых. Каждая неуклюжая улыбка, каждое подобострастное слово этого простака будут тщательно задокументированы. В салоне воцарилась гробовая тишина, нарушаемая лишь приглушенным гулом двигателя, словно мощный зверь, запертый в клетке. Азартная искра в глазах померкла, сменившись холодной, кристальной ясностью. Она слишком хорошо знала Люси — это не был пустой блеф. Легкомысленный флирт с простым барменом под прицелом всеобщего внимания, под пристальными взглядами их круга, был именно тем унижением, которого она боялась больше всего, страшнее любого финансового краха. — Я... я просто предложила игру, — попыталась смягчить ситуацию Кейти, но ее голос потерял прежнюю сладость и стал плоским, почти сиплым. — И я ее приняла, — парировала блондинка, плавно откидываясь на мягком сиденье из перфорированной кожи. — С новыми правилами. Так что будь добра, милая, пожелай мне удачи. От результата теперь зависит и твое... социальное благополучие. Она повернулась к окну, давая понять, что разговор окончен. В отражении в тонированном стекле, на фоне мелькающих городских огней, четко виднелась довольная, почти хищная улыбка на ее губах. Игра внезапно стала гораздо интереснее, обретя настоящие, осязаемые ставки. Теперь это была не просто забава — это была война на два фронта, и Люси намеревалась выйти из нее единственной победительницей, оставив позади и дерзкого спортсмена, и коварную подругу. Она поймала взгляд Кейти в том же отражении — тот стал осторожным, притихшим, в глубине зрачков плескалась тревога. Прекрасно. Пусть боится. Пусть эта тревога прорастет в ней, как ядовитый плющ. Страх — самый надежный якорь и лучший мотиватор. Лимузин с едва слышным шепотом шин мягко остановился у подъезда ее резиденции, огромное здание возвышалось темным силуэтом, усеянным редкими горящими окнами. — До завтра, дечочки, — бросила Люси, выходя из машины одним плавным движением, не удостоив подругу прощальным взглядом. — Не скучайте без меня. Дверца захлопнулась с глухим, окончательным стуком, оставив всех внутри в гнетущей, звенящей тишине салона, где теперь витал лишь горьковатый шлейф страха и сладковатый привкус вишневого дыма. Холодный ночной воздух обжег легкие, но внутри все горело от адреналина и предвкушения. Она резко подняла голову, глядя на освещенные окна своих апартаментов, где царил безупречный, подконтрольный ей порядок. Завтра все начнется. Завтра она сделает первый ход в этой новой, опасной и такой желанной партии. Следующим же утром она стояла у тяжелых дверей университетского спортивного зала. Ей не нужно было входить внутрь, чтобы ощутить едкий, почти осязаемый коктейль запахов — соленого пота, резиновых мячей и разгоряченных тел. Этот микс ударил в ноздри, вызывая инстинктивное отвращение, тошнотворный комок подкатил к горлу. Но, сжав в кармане холодный корпус электронки, она сделала резкий шаг вперед. Тяжелая дверь с глухим стуком захлопнулась за ее спиной, как шлюз, отсекающий ее от привычного мира. Ее появление в полумраке зала сработало как удар хлыста. В своем ослепительно-белом пальто, с безупречной укладкой, от которой исходил тонкий аромат дорогих духов, она была подобна инопланетянке, случайно занесенной в чужую, дикую и кипящую жизнью среду. Ритмичный звон мячей о паркет на секунду затих, сменившись настороженной тишиной. Десятки пар глаз — удивленных, оценивающих, враждебных — проводили ее по всему залу. Люси проигнорировала их, высоко подняв подбородок. Ее каблуки, отбивая четкий, одинокий такт, гулко отдавались под сводами высокого помещения, пока она не дошла до пустых трибун. Усевшись на самом верху, как на троне, она медленно, с театральной небрежностью, достала электронку. Вдох, выдок и вишневый пар слабым, душистым облачком повис в спертом, пропитанном потом воздухе, заявляя о новом, чужеродном порядке вещей. Она наблюдала, не моргая, как он, Нацу, вгрызался в пространство зала, отрабатывая бросок с дальней дистанции. Каждое его движение было выверенным взрывом — мышцы спины играли под мокрой от пота майкой, каждая жилка была напряжена до предела. Все его существо, казалось, сжалось в одну точку — между пальцами, сжимавшими мяч, и оранжевым обручем кольца. Она выждала, пока мяч, со звоном отскочив от щита, окажется в его руках снова, и тогда её голос, холодный и отточенный, как лезвие, прорезал гул зала: — Драгнил, подойди на минутку. Он замер на мгновение, его спина оставалась напряжённой, будто он всё ещё чувствовал импульс броска. Затем медленно, нехотя, повернулся. Увидев её, он даже не попытался скрыть гримасу раздражения, протёр лицо краем полотенца и, швырнув его на скамейку, нехотя направился к трибунам, оставив мяч одиноко лежать на блестящем паркете. — Ты? — он окинул её уничижительным взглядом с ног до головы, от острых каблуков до электронки в её пальцах. — Ты что, заблудилась? Люси позволила себе лёгкую, почти невидимую улыбку и игнорировала колкость, как игнорируют лай собаки из-за забора. Всю прошлую ночь, укутавшись в шелковое одеяло в своих безупречных апартаментах, она изучала его цифровой след. Листала его страницы в соцсетях, вглядываясь в размытые пиксели, пытаясь понять, чем он дышит, о чем мечтает и — что гораздо важнее — чем его можно купить. Это было похоже на археологические раскопки на пустыре: его страница оказалась глухой и пустынной. Лишь пара нечетких фото с залитой сафитами площадки, где он был похож на размытое розовое пятно в движении, и скупые репосты спортивных новостей. Но даже в пустыне можно найти воду, если знать, где копать. Один из его немногочисленных друзей, Грей, в язвительных комментариях под каким-то постом обмолвился, что у команды «опять нет денег на выездные соревнования, опять сидим дома, как лохи». Всего одна фраза, брошенная в цифровое пространство. Идеально. А ведь говорят, людей за деньги не купишь. Глупости. Просто всегда нужна правильная цена. И для него, этого дикаря, живущего игрой, цена оказалась до смешного очевидной. — Я пришла с деловым предложением. Выгодным, — произнесла она, следя, как его лицо искажается скептической гримасой, словно он учуял нечто прогорклое. — У меня с тобой нет никаких дел, — он бросил мокрое полотенце на скамейку с таким видом, будто отряхивался от чего-то неприятного. — Мы тут тренируемся, если ты не заметила. Хартфилия медленно, словно совершая королевский жест, спустилась на одну ступеньку ниже, сокращая дистанцию между их мирами. Воздух вокруг сгустился. — Проведи со мной неделю. Он фыркнул, коротко и резко, будто она предложила ему прыгнуть с крыши ради забавы. — Ты с катушек съехала? — его голос прозвучал громко, привлекая внимание пары товарищей по команде. — Я с тобой и пяти минут провести не хочу. Ищи себе игрушку в своем кукольном домике. Он уже начал разворачиваться, всем видом показывая, что разговор окончен, когда ее голос остановил его. —Как жаль. А я уже представила, как ваша команда выходит на паркет межрегионального чемпионата. В новой, специально для вас заказанной, форме. Нацу замер, будто наткнувшись на невидимую стену, и медленно, очень медленно обернулся. Взгляд его упал на тонкую, но плотную пачку купюр в ее руке. Банкноты были свежими, хрустящими, и она непринужденно перебирала их кончиками пальцев, словно веером. — Полная оплата всего, — её голос звучал почти нежно, но в этой нежности сквозила стальная уверенность. — Трансфер, проживание в приличной гостинице, питание, все организационные взносы. Все эти… бумажки… в обмен на семь дней твоего времени. Считай это спонсорской помощью. Но с одним небольшим условием. Он смотрел то на деньги, то на ее бесстрастное лицо, и в его глазах бушевала настоящая буря. Гордость, жгучая и принципиальная, сражалась с возможностью дать команде тот шанс, о котором они все отчаянно мечтали, но который всегда ускользал из-за вечного безденежья. — Ты что, хочешь купить меня, как одну из своих дурацких сумок? — его голос прозвучал хрипло, сдавленно. — Я покупаю твое время, — мягко поправила она, делая паузу, чтобы слова обрели нужный вес. — И, возможно, приобретаю репутацию щедрой благотворительницы. Решай, Драгнил. Мое предложение действительно ровно до конца этой тренировки. Потом моя щедрость может… иссякнуть. Он стоял, сжимая и разжимая кулаки, ощущая, как каждая мышца напряжена до предела. Деньги в ее изящных пальцах казались таким простым, таким осязаемым решением. Один шаг — один унизительный кивок — и он даст команде всё, о чём они шептались в раздевалке с горькими, уставшими усмешками. Но цена... цена была высечена на его достоинстве. — И что мы будем делать эти семь дней? — наконец выдохнул он, уставившись куда-то в пространство за её плечом. — Ты будешь фотографироваться со мной, как с диковинной зверюшкой, чтобы все твои друзьяшки ржали? — Никаких фото в соцсетях, — тут же, без единой секунды на раздумье, парировала Люси. Её тон стал сухим и деловым, будто они обсуждали пункты контракта. — Никаких публичных унижений. Мы просто... проводим время. Гуляем. Разговариваем. Ты покажешь мне свою «настоящую» жизнь, а я... скрашу твою. Она произнесла это с лёгкой, едва уловимой насмешкой, но в её глазах читалась непоколебимая, отполированная до блеска уверенность. — Ты со мной на свидания пойдешь? — он язвительно усмехнулся, пытаясь скрыть нарастающее беспокойство. — Если ты назовешь это так — пожалуйста. Но правила устанавливаю я. Ты соглашаешься на все мои условия в течение этих семи дней. Без возражений. Без споров. Она снова перебрала купюры. Тихий шелест был едва слышен над общим гулом зала, но для Нацу он гремел громче любого судейского свистка. — И если я откажусь на третий день? — проверил он почву, пытаясь найти лазейку. — Тогда наши обязательства аннулируются, и я забираю свои деньги обратно. Все до копейки, — её взгляд стал острым, как отточенный клинок. — Но если ты продержишься неделю... они твои. Вернее, ваши. Он посмотрел через плечо на своих товарищей. Грей что-то оживленно говорил Эльфману, оба с нескрываемым любопытством поглядывали в их сторону. Он представил их лица, когда он объявит о поездке. Представил чужой паркет, иногородние команды, настоящую, взрослую борьбу. Это была сделка с дьяволом в обличье ангела с вишневой электронкой. — Ладно, — слово вырвалось у него против воли, горьким комом застряв в горле. — Неделя. Но ни слова команде, откуда деньги. И никаких прикосновений. Люси медленно, с торжественной плавностью, убрала купюры в свою кожаную сумку, и на её губах застыла тонкая, беззвучная, но безоговорочно победоносная улыбка. — Отлично. Начинаем завтра. Твоё утро, — она сделала паузу, наслаждаясь моментом, — отныне принадлежит мне. Когда папочка водил её на свои выверенные бизнес-встречи в сияющие небоскребы, он, наверное, и представить не мог, что его драгоценная дочка будет заключать контракты в душных спортивных залах, где ставкой станет не капитализация компании, а чья-то дикая, непокорная гордость. Люси развернулась с отточенной грацией и вышла из зала, не удостоив его взглядом. Позади остался едкий, животный запах пота, оглушительный гул голосов и почти физическое ощущение тяжелого, полного чистой ненависти взгляда, впивающегося ей в спину, будто пытающегося прожечь дыру в безупречной ткани её пальто. В кармане беззвучно вибрировал телефон, настойчиво и назойливо. Кейти. Без сомнения, жаждущая подробностей. Люси проигнорировала звонок, томно выпустив остатки вишнёвого пара в прохладный утренний воздух, где тот растворился, как призрачное предзнаменование. Игра началась.