Грязные роки

Комната поглощала свет. Грязные шторы были задернуты, на полу валялись пустые бутылки из-под пива, пахло перегаром и пылью. Александр сидел на краю кровати, уставившись в экран телефона. Его пост был замечен, но грубо и обидно высмеян, что вызывало у парня гнев и чувство несправедливости. — Ты чё? Выйди из цикла. Слова Даши жгли мозг. «Цикл». Какой ещё, нахрен, цикл? Он выпил доместос ради неё! Он чуть не сдох, его откачивала полбольницы, но он думал только о ней, о том, как она испугается, прибежит, поймёт, что не может без него. А она? Она посмотрела на него своими пустыми глазами и сказала: «Ты ненормальный» — и ушла. Сжав челюсти до хруста, Саша отшвырнул телефон. Он встал, и его тело, ослабевшее от пива и бессильного гнева, затряслось. Взгляд упал на святыню — на коробку от New Rock. Он потянулся к ней резкими, почти яростными движениями и сорвал крышку. Там, на мягкой бумаге, лежали они — Kafka. Чёрные, матовые, с массивной подошвой-гребнем и системой хромированных пряжек. Его броня. Его клыки. Он схватил один ботинок. Холодный металл впился в ладонь. Вес был успокаивающим, реальным. Он прижал голенище к лицу, вдыхая запах не просто кожи, а запах власти, запах того, перед чем все пресмыкаются. — Сучка… — прошипел он, обращаясь к мнимому призраку Даши, стоявшему в углу комнаты. — Ты думала, я сломаюсь? Его свободная рука расстегнула ширинку. Член и без того был напряжён, как от удара током, при одном только виде этих ботинок. Это был его самый извращённый, самый потаённый ритуал — ритуал замещения, мести. Он грубо провёл языком по коже голенища, ощущая её зернистую текстуру, потом прижался губами к холодной пряжке. Это был не поцелуй, а акт подчинения и осквернения одновременно. Он представлял, что это не ботинок, а Даша — та самая, которая его боится, та, которая посмела его бросить, оскорбить. — На, получай, получай, стерва! — его шёпот срывался на хрип. Он взял ботинок обеими руками и прижал его носок к своему возбуждённому члену. Грубая, ребристая подошва тёрлась о нежную кожу, вызывая волну боли, которая тут же переходила в невыносимое, извращённое удовольствие. Он двигал бёдрами, вжимая себя в неодушевлённый объект, в этот символ его мнимой крутости, которого в реальности никто не боялся. Пряжки гремели, бились о его кости. В ушах стоял гул. Он видел её лицо — испуганное, униженное, то, каким оно должно было быть. — Кто тебя бросил? А? Кто тебя бросил? — он рычал, обращаясь к своему отражению в хромированной пряжке, искажённому и уродливому. Его движения стали резче, отчаяннее. Он хотел не удовольствия, а катарсиса — изгнания её призрака через боль и самоуничижение. Он хотел почувствовать себя сильным, доминирующим, хотя в этот момент был как никогда слаб и жалок. Судорожный вздох, исторгнутый из самой глубины глотки. Тёплая жидкость залила матовую чёрную кожу, стекая по сложному рельефу подошвы. Он замер, тяжело дыша, почти рыдая, всё ещё сжимая в конвульсиях голенище ботинка. Опустошение. Полное, оглушающее. Он отстранился, глядя на результат своего акта: на осквернённый фетиш, на своё унижение. Словно во сне, он поднялся, нашёл салфетку и с той же странной, болезненной нежностью начал вытирать свой ботинок. Сначала аккуратно, потом яростно, пытаясь стереть не только физические следы, но и память о только что пережитом. Он поставил ботинок обратно в коробку, рядом с нетронутым парным. Ритуал был завершён. Призрак Даши отступил. До следующего раза. Александр повалился на кровать, пахнущую потом и спермой. Он был пуст. Но завтра, глядя на свои сияющие «Нью Роки» в зеркале, он снова сможет убедить себя, что он — тот, кого боятся. Тот, кто пьёт «Доместос» ради любви. И занимается любовью с ботинками, потому что больше не с кем.