Утро. Война.

Утро. Холодный снежный ноябрь прячет в темноту северный город. Фонари светят неохотно, болезненно мерцают. По мёрзлым городским улицам шуршат изношенные ботинки, атары с пустыми глазами спешат на работу. Кто-то ворчит, споткнувшись о тело – то ли пьяное, то ли мёртвое. Впереди – фабрики и заводы. В них проходит день и жизнь. Труд на Благо, труд во Имя… бестолковыми лозунгами семью не прокормишь. Выше бараков и речей – дворцы и золото. Здесь всё по-другому, здесь нет ничего вечного. Ни богатств, ни уверенности, ни Бога. Сегодня талантливый предприниматель считает прибыль, а завтра – вяжет петлю в богато украшенном дворце. За окнами дворца – бараки. За окнами бараков – церковь. И везде есть своя петля. Где-то вдали от дымящих заводов и усталой толпы - стоит парк. Сухим городским глазам он кажется ненастоящим. Худые ёлки кланяются свету, дышат с трудом, но с невозмутимой волей к жизни. Гость у парка лишь один. Переоценивший свой рассудок, он задохнулся чистым воздухом. К концу дня шум не ослабевает. Наполняются кабаки и бары, казино и публичные дома. Те, кто остались на улице, кажется, готовятся умирать: пьяный шатун упал с бутылкой в руках, обнищавшего должника избивают в десяти метрах от патрульных, отец-одиночка едва не плачет, пересчитывая плату за свой месячный труд. А где-то далеко-далеко гремят взрывы в таких же, как и этот, городах. И никому нет до них дела. - Красная Орда? – оторвавшись от очередной кружки, хохочет пьяница в баре. – Эти взбесившиеся дикари? Они же вчера с луками бегали! Неужто уже арбалеты изобрели? Только к двум часам ночи город затихает. Жёны выключают радио, без устали трещащее о войне. Ещё одно утро холодного снежного ноября. Всё тот же северный город. Погасли многие фонари – нужно экономить электричество. Атары с пустыми глазами спешат на работу. Впереди – фабрики и окопы. В них проходит день и жизнь. Труд на благо, смерть во имя, всё это – просто слова. Благо забудут, а имя не вспомнят. К концу дня шум не ослабевает. Работают кабаки и бары. Мальчишка суёт прохожим газеты. «Златодар пал!» - кричит он. Златодар пал. Кажется, теперь улицы должны пахнуть тревогой. Но, вдыхая, чувствуешь только дым. А город всё не затихает. Жёны слушают радио, без устали трещащее о войне. За одним днём следует другой. За одним городом другой. Приходят повестки, уходят мужья, улицы пустеют и глохнут, но дни продолжают идти. А взрывы – приближаться… Холодный снежный ноябрь всё не кончается. Грохот объявил утро. Не светят больше фонари и окна. По мёрзлым городским улицам гремят взрывы, горят магазины и заводы. Атары продолжают работать - работают женщины и дети, с ночи уже у станков. Стреляют мужчины – далеко. Так ли далеко? С каждым днём всё ближе. Война – кричит радио. Война – вторят ему усталые голоса и не слышат смысла. Утро прячет в темноту наспех вырытые траншеи. Лампы светят неохотно, болезненно мерцают. По мёрзлым каналам, последней линии на пути к городу, шуршат изношенные ботинки: офицеры с пустыми глазами ждут врага. Контратака провалилась. Впереди – сама Смерть. Её образ давно слился с образом врага. Они несутся вместе, как единое целое, безумной волной, сметая всё на своём пути. Каждая победа – лишь иллюзия перед очередным внезапным манёвром. Отступать некуда, сражаться некому. Оставшиеся в живых теперь просто ждут. Не героически, не трусливо, никак. Просто ждут. Только к двум часам ночи траншеи затихают. Орда идёт. Утро. Холодный снежный ноябрь никогда не закончится. Притихло хриплое дыхание больного города. Улицы пустуют, нет больше тупого шума, один лишь ветер поднимает грязный снег. Радио молчит: потому что есть лишь два слова, которые оно может сказать. Мучительное ожидание разгоняет кровь… Она здесь. В последний раз прогремели колокола. Грохот забил по ушам с новой силой. Красная Орда вошла в город. Раздались первые глухие крики: хлопки разбивают черепа. По улицам понеслись песни. Патриотичные песни, похожие на лай. Смерть царю! – ревела Орда. Ломаются дома и кости. Пыльный город принял свой истинный монотонный облик. Бараки и дворцы – одни и те же руины. Горящие дома светят ярче, чем светили когда-то фонари. И только под шипованным сапогом разрозненный, горделивый народ стал тем, чем он на самом деле был: единой безобразной массой горелого фарша. Рушатся церкви, грязный снег накрывает колокола. Смерть царю! Но царь жив. И в этот день умрут сотнями те, кто его любит, тысячами те, кто подчиняется, и миллионами – те, кому больше не на кого надеяться. За царя! – кричит опомнившаяся вдова. Смерть царю! – лают палачи. Терда никогда не знала настоящего солнца. Для неё оно всегда было мутным клочком белизны среди тёмно-серого, вечно задымлённого неба. Солнце здесь – горящие дирижабли, звёзды – артиллерийские залпы. И только война проливает свет на изголодавшуюся по крови землю. За царя. Смерть царю. Холодный снежный декабрь. По всё тем же мёрзлым улицам, под теми же трескучими фонарями атары спешат на работу. Впереди – фабрики и заводы, позади - траншеи, полные трупов, и грузовые ордынские вагоны, набитые атарами. К концу дня шум не ослабевает: наполняются кабаки и бары. На улице пьяный шатун упал с бутылкой в руках, неудавшегося воришку избивают силовики, чья-то старшая сестра плачет, перечитывая граммовку на карточках снабжения. А радио продолжает трещать о войне.