Часть 1

Эва передо мной раскрытая, солнечная и мраморно-гладкая. И я даже не хочу задумываться о том, насколько она реальна. — Бросай свои свитки, господин. — после этих слов последние сомнения отметаются. — Разве я не интереснее? Ирреальность кругом плывет, обрушивается на меня удушающим пустынным зноем. Во рту сухо, хочу глотнуть воды, но опасаюсь: это сгонит сон. Представляю, как достаю из погреба кувшин, как от холода ноют зубы, как он когтисто хватает за горло и тянется лентой к груди, где сжимает сердце. Пусть бы даже ядовитую воду из Нила — не желаю приходить в себя! Как скорпион ломает свое жало о камень, я делаю глубокий вдох и принимаю происходящее таким, какое оно есть. Прячу оружие, сбрасываю броню и не защищаюсь. Эва передо мной во всей своей юности и красе. Стройная, как пальма, быстрая, проворная и изворотливая. Кошка — разве что очи не горят звездами в темноте. Думаю об этом и сожалею, различать бы ее мог в полотне ночи. А она, бесстрашная, всегда там, где бдит опасность. Как выхожу после заката из дому, так и знаю: увижу, встречу, снова рой вопросов голову забьет — уж не Апофис ли соблазнил Эву разгуливать в его владениях? что затевает эта шезму? отчего мир вокруг переливается слепящим заревом, а я не веду эту еретичку на эшафот, таким же преступником прячась в тень и тайком наблюдая за нею? А теперь — не исподтишка, не на расстоянии, не в инфернальных фантазиях. Живая и теплая, руку лишь протянуть. Стискиваю челюсти до боли. За спиной сжимаю кулаки, только бы не видела. Только бы не прознала, какую власть надо мной имеет. Чувствую, как к лицу приливает кровь. Это не пылкие метания незрелого юношества, смущение далеко затерялось в годах. Стыд. Ведь желаю ее так, что зубы сводит, что чресла горят, что душа не на месте. Как же хочется взять ее за горло, жарко прошептать в самое ухо о том, как и что я буду с ней делать. И затем обещанное — воплотить. Я верховный эпистат, и слово мое есть закон, воля лишь моя решает, сколько отведено любому черномагу в египетских землях. Я судья, я палач, я… не могу взгляда оторвать от ее изгибов, очерченных белой простыней. Точно раб, я делаю покорно шаг в ее сторону. Склонив голову, сам поднимаюсь на помост для казни, отдаюсь в руки еретичке, когда должен связать их тугими путами, да так, чтобы пальцы онемели, чтобы дурная кровь застыла в жилах. Я пристально всматриваюсь Эве в лицо. Ищу там свои чувства. Но, Исфет, она улыбается! Задористо, остро, словно лезвие, которым готов я себя сам обезглавить. И, боги, пусть это будет величайший грех, пусть легкие мои наполнятся ниловой водою, и пойду я пешим по дну в Дуат, но не дам шезму контроля надо мной. Подпоясываю чресла, готовлюсь нанести удар первым — а там уже кто выжил, тот и победил. — Твоей сейчас стану. — губы шезму мягко изгибаются, и я вижу в их уголках ямочки. Неужели раньше не замечал? Как будто у настоящей Эвтиды много поводов дарить мне улыбку, как будто настоящая Эвтида не боится меня до дрожи в коленях… Эва. Эвтида. Нефтида. Неферут. Меренсет. Каждое из имен смакуется на языке отменным хёком, и будто в голову воистину ударяет хмельное. Чувствую, как немеют пальцы, как расслабляется позвоночник, и хочу упасть — хоть сквозь землю, лишь бы только она летела со мной. — Не пожалеешь об этом, Эва, — говорю быстро, пока не возник соблазн отступиться. Сжимаю пересохшие губы и незаметно облизываю, да только язык не слушается, и как будто песок во рту. Я не привык чувствовать страх, тревогу, не привык быть под опалой. Я сам есть страх и боль, я несу их, и… не знаю, как справляться с ними. Охотник смиренно опускает свое оружие в ноги жертвы. Я знаю, что предаю государство, фараона, своих людей и собственные убеждения, которыми жил и дышал. Дурное сердце бьется в незнакомом мне ритме. Поднимаю руки и идолопоклонно падаю ниц. Покоряюсь. Отдаю всего себя на растерзание. Таким и вижу себя — юродивым, несуразным, слабым. На деле же лишь протягиваю к ней руку, и кажется мне, сейчас в кожу вопьются тысячи игл. Эва не выточена из камня. Эва тянется к моей ладони, как ласковая кошка, и уже будто бы он — первый шаг, — ее, а мне только лишь защищаться. Но я податливо ловлю этот выпад. Касаюсь бережно ее густых локонов и не думаю о том, как они натягиваются, режут до костей мои пальцы. Трогать Эвтиду не больно. Она теплая, мягкая, живая. Загадочная, и вроде даже обыкновенная девушка. С теплой Ка, как у всех людей. Это каждый раз сбивает с толку, как удар под дых, как предательская атака со спины. Почему она не может быть нормальной? Зачем боги так насмехаются надо мной? Она не египтянка, не женщина, не Эва и даже не человек. Она шезму. Такая же, какой была моя мать. Или такая, каким был отец. А может, как те, что зверски забрали жизни их у меня на глазах. Черномаги не должны существовать — это мое кредо, моя клятва, мое проклятие и жизнь. Я хочу накрутить ее волосы на кулак и окунуть лицом в глинистую воду. Я хочу нежно заправить кудри ей за уши. Я хочу проснуться и лишить себя возможности выбора. Но как же сладко. Мысль о возвращении в действительность, где ее сердце заходится не от любви ко мне, но от страха отзывается слабостью в коленях. Я больше не принадлежу себе — и в мире снов, и в мире яви. Хочу покоя, хочу, чтобы невозможное возможным стало! Хочу… чего? Жизни. Шезму одиночки и эгоисты. Они водятся лишь с подобными себе, и даже так не способны на крепкие узы. Мои папа и мама — это поразительное исключение среди негласного правила, подтвержденного множеством данностей. Я иногда думаю о том, как отвезу Эвтиду в Фивы, как представлю фараону. Как сделаю своею по закону, как по нашему дому наши же будут бегать дочери и сыновья. Как Эва будет примерной хозяйкой, согласной таить суть свою и омывать с рук моих кровь ее собратьев. Исход этот столь же желанный, сколько и невозможный. А порой я думаю о том, как мы, черномаг и охотник, могли бы примириться с тем, кто мы есть. Но любая из идей оканчивается казнью — и лишь только гадать остается, чья голова полетит с плеч. Никто погибать не хочет. Но мне теперь не кажется даже, что я живу. Эва передо мной золотая, медная, жизнь дающая и тут же забирающая. Ластится к руке моей, глаза прикрывает, и то губами, то щекой дотронется. Скольжу большим пальцем до подбородка Эвтиды, цепляю ее глубокий янтарный взгляд. Там не удивление, не страх, не яростное влечение — там омут, в который я вхожу, не ища брода. Шезму, которую я должен вздернуть, отправить в Дуат собственными руками. Шезму, которую я жажду столь безумно, что продал за нее совесть и честь. Накрываю ее губы своими. И пусть это будет смертельная дуэль, где оба клинка разят врага, где нет победителей. Пусть она сгинет в темнице. Пусть я с позором буду забросан камнями на глазах фараона. Пусть умрем вместе, раз жить друг с другом не можем. — Своей меня сделай… — шепчет в поцелуй Эва. Жар ее дыхания очищает, перерождает. Подчиняет. Не собой меня делает. — Хочешь ведь, господин. О, Незримый бог, как же она права! Остаюсь последним псом фараона, она остается последней еретичкой, мир погружается в вечный хаос, в котором только мы, только в этой комнате, только сей миг. Плечи Эвтиды обмякают под моими руками, ее тонкие локти обвивают мою шею, заставляя наклониться. Не тянут вверх, подобно удавке. Сегодня я помилован. Гибкий девичий стан жмется к моей — благо, — широкой груди. Так я чувствую, что могу скрыть ее от глаз посторонних, точно жду незваных гостей и неминуемого разоблачения. Но страх постепенно испаряется теплом ее кожи. Полотно безвольно падает, его придерживают лишь наши тела, но ради этого даже не желаю отстраняться. Касаюсь ее спины и в очередной раз поражаюсь, какая она маленькая, какая узкая там талия. При желании одними объятиями могу пополам переломить. А могу и хорошо сделать. Глажу ее лопатки, вновь трогаю рассыпавшиеся по плечам волосы, не переставая сминать губы Эвы, будучи оторваться не в силах. Шезму в моих руках извивается. Знала бы она, сколько ей подобных чувствовали на себе их жестокость, для скольких они стали последним воспоминанием. Размашисто и нетерпеливо прохожусь по ее предплечьям, запястьям и ощущаю, как ее кожа мурашками покрывается. Я и сам морщусь от неприятного понимания: у меня шершавые мозолистые ладони. Но как же хорошо в них ложится Эвтида… и как же хорошо от этого мне. Словно я ждал этого колоссально много времени, столько солнечных восходов и столько бессонных ночей с тех пор, как учил ее уму-разуму в библиотеке. Не могу выбросить из головы ее запах, мягкость волос, испуганный голосок и взгляд, украдкой брошенный на меня снизу (хотя про ее каракули хотелось бы забыть). Не могу не думать об этом черномаге. Совсем скоро одних губ мне становится мало. Часто-часто целую ее плечи, шею, подбородок, и Эва отвечает мне томными вздохами, зарывается пальцами в мои волосы, отстраниться не позволяя. И я сам притягиваю ее ближе, не остается между нами расстояния. Не остается времени на то, чтобы быть охотником. Пора просто поддаться своему естеству, которое желает всеми фибрами эту женщину. Эва передо мной раздетая, прекрасная, моя. Случайно бросаю нам под ноги взгляд и понимаю, что белое полотнище, разделяющее нас, давно на полу валяется. Это осознание словно обжигает — в самой груди раскаляется что-то тяжелое, болезненное, по венам бежит огненная вода. И будто даря успокоение, будто уничтожая меня, черномаг целует в самую ложбинку меж ключиц, языком спускается по напряженному животу, и теперь я точно пропадаю, не оказывая сопротивления. Пальцы у нее ловкие, нежные опасные. Острые ногти проходятся по косым мышцам, отчего мне приходится задержать дыхание. — Или, может, мне своим тебя сделать? — усмехается шезму и кончиком носа очерчивает мой пупок. Смешок ее дрожью в пальцах отзывается, но я, кажется, согласен уже на любую пытку. Спешно развязываю пояс, глаз от ее улыбки не отрывая, и спускаю штаны. А дальше мне остается только зажмуриться и запрокинуть голову. Я полностью во власти Эвтиды. Продаю государство за эту смертельную жажду, без которой уже не чувствую себя живым. Пожалуй, мечтать о шезму — это особый способ казни, когда сердце останавливается не сразу. Осторожно кладу пятерню на ее макушку и чувствую нежную гладкость ее волос, не видя того, понимаю, как она смотрит на меня снизу вверх. Нет, это тоже чувствую — ее зубы предупреждающе задевают чувствительную плоть. Ужасно хочется сжать, самому направить, показать, кто верховодящий здесь. Потому что уже сам сомневаюсь в правильном положении тел — Эва, будучи на коленях, самозабвенно делает мне хорошо. Но почему я все равно ощущаю такую власть в ее ладонях на моих бедрах, в ее смеющихся глазах? Мне хочется думать, что я у нее первый, хочется ее необученной и неопытной. Но отчего-то каждый раз собственная фантазия берет надо мной верх. — Проклятая шезму… — выдыхаю сквозь плотно стиснутые челюсти. Напряжение болезненно пульсирует внизу живота, я близок к своем пику. Поняв это, Эва издевательски замедляется, готовится отстраниться и тем самым угождает в мою ловушку. Одним сильным движением поднимаю ее на ноги, за локоть подцепив, и заглядываю в ее бесстыжее лицо. И, Исфет, разве я ожидал иного? Ловкий язык меж влажных губ скользит, завлекает в поцелуй, тонкие пальцы грудь, пресс поглаживают, все вниз обещающе тянутся. Но теперь я могу себя в руки взять. Ее обнаженное тело каждый раз вижу, как в первый, и все же знакомо мне оно, точно знал его на самом деле. Я представлял Эву нагой множество раз, множество раз рассматривал ее фигуру, подмечая каждую деталь. Все для меня в ней пленительно и восхитительно, желанно и убийственно. Иногда я вижу ее обычной. Иногда в черной маске шезму с бесовским огнем в прорезях для глаз. Разворачиваю шезму спиной к себе и заставляю опереться о мой рабочий стол. Слышу, как недовольно шипит она, но все же упирается плотно сжатыми кулаками, которые я тут же накрываю своими ладонями, грудью прижимаюсь сзади и легко кусаю ее плечо, так, чтобы и следа не осталось. Теперь моя вся. Покорная, нежная, долгожданная. — Сейчас твоим стану, — шепчу в самое ухо, опаляя его горячим дыханием, утешаю Эвтиду: пусть этой ночью ничья будет. Она согласна, знаю это. Но не сдастся: вот снова поворачивает голову и впивается в мои губы, когда мне не остается ничего другого, кроме как поместить руки на ее талию и довести до блаженства земного. Я знаю: когда открою глаза, буду один. Знаю: Эва боится меня. Но только так, только здесь могу я подчинить эту шезму. Самую неуловимую. И, знает солнечный Ра, самую желанную из всех.