...

“Видишь, кукла? Вот что мы устроили. Вышло чудно! Такой мир у нас ещё ни разу не получался. Волшебный. Мы его посадили, а выросло вот что. Но теперь это всё гниёт.” Изящное сатиновое платье сидело идеально - сомнений нет, ей оно очень шло. Иначе и быть не могло, ведь к нему приложили руки лучшие мастерицы королевства, которым не просто так доверили подготовку к балу. Принцесса завершила свои приготовления и расчёсывала свои золотистые вьющиеся волосы - скорее, в качестве ритуала - они вовсе не были спутанными. Голубые глаза светились от нарастающего восторга, и совсем немного - блестели от волнения. За окном особняка её уже ждал экипаж, но принцессе не пристало торопиться. Кучер переминался на своём месте, то и дело поглядывая на карманные часы, а ей и дела не было до того, что она задерживала торжественную церемонию. Счастливые часов не наблюдают, и она была счастлива в этом миге наедине со своим предвкушением, которым хотела сполна насладиться - как и своим отражением в зеркале. Она отложила гребень и поправила сверкающее ожерелье с камнями всех оттенков янтаря. В дверь настойчиво постучали - четыре удара. Дворецкая, должно быть. Массивная дверь приглушала звук, вбирая в свою обивку раздающийся стук и чужой голос. И всё-таки, она отвела свой взгляд от зеркала, напоследок высунув кончик языка. На удачу - пока никто не заметил. Принцесс таким манерам не учили, но иногда нужно было проявить немного бунта. После ещё одного усиленного стука стало ясно, что голос дворецкой пытался сообщить что-то важное. Принцесса замерла и прислушалась. “Шэрон, дорогая, обед ждёт!” - доносится откуда из-за стен замка. Не как божественное вмешательство в установленные порядки - в этой истории не было никакой Шэрон. А как резко остановленная в граммофоне пластинка, плавное пение которой бесцеремонно прервали. Шэрон морщит курносый носик и откладывает дорогую фарфоровую куклу на миниатюрный диван. Комната вокруг неё имела смутные, плывущие очертания, растворяясь в свете, идущем от силуэта бледного прямоугольника окна. Было совсем неясно, откуда донёсся до неё голос. Зато до мельчайших деталей вырисовывался большой кукольный дом… нет, скорее дворец. Двухэтажный, с внутренней стороны - стены, обитые бархатом, с внешней - резные балкончики, и мебель, каждый предмет которой - миниатюрный шедевр высшей степени роскоши. Люстры под высокими искусственными потолками плавно разливались желтоватым светом, совсем как настоящие. Шэрон, стоящей ровно на своих тонких бледных ногах, для ребёнка, как и впрочем, для любого человека, на вид не совсем здоровых, этот замок самой высокой башней доставал до кончика носа. Иногда она, сама не зная зачем, наклонялась вперёд, стараясь не налегать на хрупкую крышу замка, и касалась кончиком носа самого высокого шпиля. Когда она садилась у домика, поджав ноги под себя, в носу начинало немного щекотать из-за пыли, что забивалась в бархатную обивку мебели и стен. Как бы она ни старалась, как часто бы ни протирала бережно каждый сантиметр мозаичного пола, каждую ножку стула и не выбивала бы каждую подушечку размером с игольницу, время брало своё и в этом замке вечной радости. Со временем рассыпалось в пыль и это воспоминание, сожжённое дотла Вспышкой.              *** Вечернее атласное платье сидело на её фигуре просто превосходно, а за окном квартиры уже ждало такси. Было невежливым тратить деньги своего ухажёра на лишние минуты ожидания водителя, но она не могла ничего поделать с тем, что чувствовала себя совершенно по-особенному сегодня. Шэрон нечасто носила такие платья - скорее, даже, почти никогда, но чего только не сделаешь для того, чтобы оказать должное впечатление. Ей нравилось то, как она выглядела в зеркале, но почему-то в мыслях мелькало слово “маскарад” при взгляде на себя. Было что-то горькое, как пыль, осевшая на нёбе, отчего кончик носа неприятно щекотало. Может, конечно, она немного перестаралась с пудрой… Но это всё было мелочью в сравнении с тем, что она начала новый сценарий. Новый человек в её жизни, новые события. На первом свидании её героине полагалось чувствовать волнующую щекотку от бабочек в животе, а не какую-то там щекотную пудру. Справедливости ради, она была по-настоящему взволнована. Просто ей хотелось ощущать это намного ярче. В чистом виде. И всё-таки, Шэрон сохраняла на лице лёгкую улыбку. Она показала язык своему отражению - “смотри, маленькая, где ты сейчас”, взяла с комода золотистый гребень, и, убрав его в сумочку - не совсем миниатюрную, но ровно такую, чтобы хватило места для карманного томика и тонкого блокнота - направилась к выходу. Вечерние огни, идеально чистый даже после дождя тротуар, линии проводов, штрихами лежавшие на густом синем небе. Интересно, если посмотреть с крыши - будет похоже на макет, вроде тех, что бывают на выставках? - обычно такие дополняют движущимся поездом, но здесь было место разве что для трамвая. Или как макеты для рекламы новых жилых комплексов. Правда, район был старый - каменные фасады зданий с облезлой штукатуркой совсем не были похожи на то, что требовало бы рекламной акции в виде макета. А может, кукольные домики? Мягкий свет, окрашивающий холодный каменный фасад в цвета, напоминающие горячий домашний пирог. Или… картон, может быть. Куда менее цепляющая метафора. Пусть лучше будет пирог, пусть и не сразу ясно, в чём смысл, но она придавала этому свой личный, пока это сравнение грело душу ей самой. Да, Шэрон написала бы именно так. Вряд ли она удержит это в голове до конца вечера. *** Она совсем не чувствовала себя одиноко. Если ты сама - как игрушка, то среди других игрушек тебе будет в самый раз. Они все здесь - совсем как написанные ею персонажи, и разве нет авторов, что не мечтают встретиться со своими героями? Шэрон не писала про убийц, патологических психопатов и преступников, а со всем остальным она готова была смириться. Она пробовала завести отношения, и приятнее всего сближаться было с кем-то молчаливым и внимательным. Или хотя бы просто способным слушать её. Благодарный слушатель - тот, кто не перебивает, а Шэрон хотелось говорить-говорить-говорить… Она ведь не была странной. Очень восприимчивая, тонко чувствующая душа со своей загадкой. Она умела писать хорошие истории - так думали окружающие. Она была приятной, учтивой собеседницей, и не сказала бы человеку в лицо всё, что думает, если бы это могло его ранить. Она хотела запомнить весь тот опыт, что выжигала из неё Вспышка, собрать в урну весь тот прах, что остался от её нормальных жизней. И жить в маленьком раю из тех историй, что были всегда только внутри её головы. Так думала о себе Шэрон. Что в ней оставалось помимо вымышленных миров и непрожитых жизней? Это было не так важно - ответы на эти вопросы лежали за стеной замка. Принцессе можно было проявить немного бунта иногда - но выйти за стены замка совсем одной было бы слишком для неё. Неблагоразумно, бессмысленно… страшно. Может быть, она была немного более эгоистичной для того, чтобы искренне считать себя куклой. Иногда ей становилось скучно - по-настоящему, куда ощутимее, чем волнение или предвкушение чего-то нового - как тягучая смола, что пыталась заключить её в себя, превратив в причудливое крылатое насекомое в янтаре. Маленькая девочка в янтаре, бережно хранимом Шэрон, хотела бы найти друга, с которым она могла бы разделять истории и придумывать что-то ещё более невероятное. Послушать о том, какую жизнь он придумывал для своих кукол. Но этот мальчик хотел играть в свои игры, и она никак не могла понять, почему. Даже… не просто в свои. Он бросал в стены её замка камни, вырывал куклам волосы, крушил, одну за другой, высокие шпили башен. Разве они могли бы играть вместе? Самое худшее - он менял правила без её согласия. Замок теперь был не роскошнее стойла, вместо кареты - автобус, а принцессе полагалось взять в руки меч и пойти защищать даже не королевство и не саму себя, а ценности, что мальчик принял за истину для себя. Для неё они - не больше, чем опрометчивая глупость. Она сама хотела выстроить дружбу, но сама же - убегала от его разрушительной правды. Убегала от своей обиды на него, что не до конца могла бы понять. С чего бы ей? Лололошка ей не враг, так ведь? И всё-таки Шэрон не хотела увидеть Лололошку на мосту. Но именно на мосту она поняла, что их игра ещё не потеряна. Она вела новый сценарий - и увидела, что Лололошка тоже учился играть по ним. Тоже мило беседовал с той девушкой. Смеялся и дурачился. Шэрон улыбнулась, глядя на них, бредущих сквозь деревья, с моста, и вернулась к сцене только тогда, когда во взгляде её спутника промелькнуло что-то вроде ревности и непонимания причин её улыбки. *** Иногда она думала - может, ей стоило поступить на актёрское - но едва ли для неё была разница в том, отыгрывала она свои сюжеты на сцене или вне её. Весь мир был сценой, и декорации, насыщенные звуком, лучами, пробивающимися сквозь тяжёлые осенние облака как направленный свет прожекторов, оставляя свои блики на влажном асфальте, запахами листвы и свежей влаги, сыростью моросящего дождика, нравились ей гораздо больше чем то, что могла предложить сцена самого крупного театра. Лололошка ведь звал её туда? Но в чём смысл, если она находилась на сцене в любом случае. Может, разница и была - в том, кто был её слушателями. В том, кто был частью её истории. Он - не был, после всех тех его отступлений от сценария. Если бы Шэрон попробовала написать историю про него, он был бы тем персонажем, что не подчиняется законам вымышленного мира, так тщательно выстроенного автором, находя в нём самые нелепые из возможных бреши и выпутываясь из самых безвыходных ситуаций. И оставался бы победителем - сильнейшим из всех, что бы ни произошло. Марти Сью - так называются эти персонажи? Она не любила этот троп - но кто любит? Шэрон любила людей с понятными ей слабостями - поэтому - психологическое, а не актёрское направление. Кого-то, кому могла помочь, сказав пару веских реплик. Лололошка оставался непонятым ею. Та его часть, что имела больше всего смысла и могла бы помочь понять его, явно не из области привычной психологии. “Будем друзьями? Делись, но не впутывай меня в это” - и она чувствует, что говорит это с трудом. Она теснится в своей же истории, сдвигая себя на второй план. Позволяет выйти на сцену ему. Отдаёт ему своих кукол и свой замок, разрешая не просто переставлять мебель, а содрать всю обшивку со стен, заменив на голый картон, обнажая швы и потёки клея. Пробивая их и демонстрируя, что находится за ними. Делая её саму такой же куклой, как и всех остальных. Выдавая ей только одну роль, которую она была обязана отыграть от начала и до конца. И Шэрон не могла бы уйти со сцены. Вспышка снова осознавалась не более чем проклятием. Когда Лололошка утвердительно кивает, сердце Шэрон сжимается, и улыбается она как-то неловко, ломано. Как будто актриса из неё была никудышная. Последнее, на что она надеется - если он всё-таки изменит все правила на свои собственные - что ей придётся по вкусу писать в новых жанрах. И что из неё вышел бы хороший соавтор.