Эпизод 1. Протокол Соловей

Часть 1: Затишье перед бурей

Обычный облачный день окутывал холодный, влажный город Великобритании свинцовым саваном. За окном, на скошенном и мокром газоне школьного двора, сидели птицы — темные, неподвижные силуэты на фоне жухлой зелени. Они были похожи на осколки угля, разбросанные по мокрому сукну.       Я смотрел на них, но видел нечто иное.       Монотонный, слегка хрипловатый голос миссис Олбрайт плел паутину из слов — наивную историю о рыцаре и драконе, которая не могла пробиться сквозь гул в моей голове. Этот гул состоял из двух звуков: мерного, безжалостного тиканья старых настенных часов и стука моего собственного сердца. Руки, неподвижно лежащие на шершавой, испещренной царапинами поверхности парты, казались чужими. Весь класс, выкрашенный в унылый зеленый цвет, пахнущий пылью и мелом, ощущался как герметичная капсула, дрейфующая в пустоте. Мы были не учениками, а пылинками, застывшими в луче тусклого света.       Я снова перевел взгляд на окно. Оно было моим тактическим дисплеем. Газон — открытый сектор для стрельбы. Единственное укрытие — три старых дуба у дальнего края, но расстояние до них слишком велико. Три секунды до забора. Пять, если двигаться пригнувшись, используя низкую кирпичную ограду клумбы как временный щит. Дорога за забором блестела от недавнего дождя. Машины, проезжая по ней, поднимали веера брызг.       Эти лужи — не просто вода. Они выдадут любой неосторожный шаг, нарушат звуковую дисциплину. Гоуст бы сказал, что тишина — твой главный союзник, а вода — предатель. Саймон Райли. Гоуст. Для других детей это было просто имя из игры, которую им запрещали родители. Для меня — это был эталон. Идеал оперативника. Невидимый, неслышимый, смертоносный. Он не врывался в бой с криком; он становился частью тени, шепотом в ушах врага перед тем, как все погрузится во тьму. Я не просто восхищался им. Я изучал его. Я пытался думать, как он.       Миссис Олбрайт перевернула страницу, ее большие, как у совы, очки блеснули в свете лампы. «И тогда сэр Гэлахад поднял свой сияющий меч…» — пропела она. Сияющий меч. Какая глупость. Сияющее оружие — это мертвый солдат. Оно выдает твою позицию, делает тебя мишенью. Настоящее оружие должно быть матовым, вороненым, поглощающим свет, а не отражающим его. Как и его владелец.       Мой взгляд скользнул по периметру двора. Дренажная труба у правого крыла здания — идеальный путь на крышу. Оттуда открывается полный обзор на главный вход и подъездную дорогу. Мертвая зона — прямо под окнами нашего класса. Если кто-то прижмется к стене, его не увидят ни с крыши, ни с дороги. Это нужно запомнить. Всегда нужно знать мертвые зоны.       Пальцы сами собой начали выстукивать по столу тихий, едва слышный ритм. Код. Короткий-короткий-длинный. Сигнал «все чисто». Отец научил меня этому, когда мне было семь. Он говорил, что информация — это жизнь. А умение ее бесшумно передать — это жизнь твоих товарищей.       Я чувствовал себя чужим здесь. Призраком, сидящим за партой. Остальные ученики ерзали, зевали, передавали записки. Они жили в мире сияющих мечей и говорящих животных. Мой мир состоял из секторов обстрела, путей отхода и времени, необходимого для перезарядки. Я не мечтал, я анализировал. Каждое мгновение, каждый взгляд за окно был тренировкой. Мысленной рекогносцировкой. Потому что отец всегда говорил: «Ты можешь оказаться на вражеской территории в любой момент. Даже когда думаешь, что ты дома».       Часы на стене продолжали свое безжалостное тиканье, отмеряя секунды моего плена. Птицы на газоне внезапно вспорхнули и улетели. Что-то их спугнуло. Что-то, чего я не видел. Мое тело напряглось. Я вглядывался в пустой двор, пытаясь понять причину. Но не было ничего. Просто серый, мокрый день.       Именно в такие моменты, говорил отец, нужно быть начеку. Когда все кажется спокойным — это затишье перед бурей. Я глубоко вздохнул, замедляя сердцебиение. Я был готов. Я всегда был готов. Оставалось только дождаться звонка, который станет сигналом к началу моей собственной, маленькой операции — эвакуации из этого скучного, зеленого плена. Тишину моего тактического анализа нарушил толчок в бок. Резкий, нетерпеливый. Я не обернулся. Мне и не нужно было. Справа от меня сидела Марго, и она была как сжатая пружина. Я чувствовал ее энергию, исходящую волнами, нарушающую спокойное течение времени в этой сонной комнате. Если я был льдом, то она — огнем, и сейчас этот огонь грозил растопить мое хладнокровие.       Я слышал, как кончик ее ботинка едва слышно постукивает по ножке парты. Ритм был быстрым, рваным — барабанная дробь ее скуки. Миссис Олбрайт как раз добралась до момента, где принцессу заперли в башне, и ее голос сочился фальшивым сочувствием. Для Марго это была пытка. Она не выносила пассивного ожидания. Ее герои не ждали спасения — они сами были спасением, тараном, что пробивает любую стену.       Еще один толчок, на этот раз настойчивее. Я медленно повернул голову, сохраняя внешнее спокойствие, как учил отец. «Никогда не показывай эмоций, Чарльз. Эмоции — это брешь в броне».       Она поймала мой взгляд. В ее глазах горело нетерпение, почти вызов. Она не сказала ни слова. Вместо этого, прикрыв свои действия от учительницы корпусом, она медленно подвинула ко мне свою тетрадь по математике. На последней странице, среди решенных примеров, жил другой мир.       Жирные, яростные линии карандаша выхватывали из белого листа фигуру в движении. Человек в прыжке, с винтовкой наперевес, его тело напряжено, как тетива лука. Я узнал его мгновенно. Ирокез, решительная линия челюсти, взгляд, устремленный на невидимую цель. Даже в грубом наброске Марго уловила его суть — неудержимую силу, напор. Ее герой — Джон «Соуп» МакТавиш. Штурмовик. Эксперт по взрывчатке. Человек, который врывается в дверь первым. Полная противоположность моему идеалу. Мой был другим. Призраком, скользящим в тенях. Соуп был громом, Гоуст — тишиной, что следует за ним.       Под рисунком было выведено одно слово: «СКОРО».       Я посмотрел на сестру. Она чуть приподняла бровь, и в этом простом движении был целый диалог. «Ну что, долго еще? Видишь? Вот так надо действовать, а не слушать эту нудятину. Мы теряем время, Чарльз».       Это была наша общая тайна. Наш мир, построенный на рассказах отца, на обрывках отчетов, которые мы иногда видели на его столе, на играх, которые были для нас не развлечением, а учебным пособием. В этом мире мы были не братом и сестрой, а оперативной двойкой. Я — разведка и планирование. Она — штурмовая группа.       Я вернул ей взгляд, вложив в него все свое спокойствие. Едва заметно кивнул, признавая ее работу, ее нетерпение. Затем перевел взгляд на часы на стене. Их стрелки ползли с мучительной медлительностью.       — Чарльз, — ее шепот был похож на шипение запала, — еще пять минут, и я сама вышибу эту дверь.       Я не ответил. Вместо этого я легонько постучал указательным пальцем по своему запястью, там, где должны были быть часы. Сигнал. «Жди команды. Соблюдай тишину в эфире».       Она поняла. Пружина внутри нее сжалась еще туже, но осталась на месте. Она отодвинула тетрадь и уставилась на учительницу с таким видом, будто взглядом пыталась заставить время идти быстрее.       Мы ждали. Вместе. Два солдата в тылу врага, замаскированные под обычных школьников, ожидающие сигнала к эвакуации. И тиканье часов было отсчетом до начала нашей миссии. И вот он раздался.       Не звонок. Сигнал. Пронзительный электронный визг, разрезавший унылую монотонность урока, как нож — натянутую ткань. Для остальных это был звук освобождения. Для нас — стартовый пистолет.       Хаос был мгновенным и предсказуемым. Скрип отодвигаемых стульев, гомон голосов, топот ног. Дети превратились в неуправляемую толпу, рвущуюся к единственному выходу. Но мы с Марго остались неподвижны. На одну, выверенную долю секунды. Мы обменялись взглядом. Команда была отдана и принята без единого слова.       И мы начали действовать.       Это был не сбор вещей. Это была отработанная процедура эвакуации. Движения — экономные, быстрые, доведенные до автоматизма сотнями повторений. Я — левый фланг. Моя рука совершила отточенную дугу: учебник, пенал, тетрадь. Все легло в рюкзак в заранее определенном порядке, распределяя вес. Марго — правый фланг. Ее движения были резче, агрессивнее. Тетрадь с ее рисунком Соупа исчезла в рюкзаке, за ней — все остальное. Два щелчка замков прозвучали почти одновременно. Мы поднялись как единый механизм.       — Дети, не забудьте, параграф двенадцатый… — голос миссис Олбрайт был просто статикой, помехой, которую наш мозг отфильтровал как несущественную.       Марго уже была у двери, ее рука схватила мою. Она не тянула, она вела, прокладывая курс через затор в дверном проеме. Мы не толкались. Мы скользили сквозь толпу, используя ее инерцию, находя пустоты там, где другие видели лишь стену из спин.       Коридор был узким бутылочным горлышком, но мы прошли его, не сбавляя темпа. Воздух снаружи ударил в лицо — холодный, влажный, пахнущий мокрым асфальтом. Свобода. Фаза первая — эвакуация из вражеского объекта — завершена.       Низкий гул двигателя автобуса действовал успокаивающе. Мы заняли наш обычный пост — второй ряд сидений слева. Марго прижалась к окну, ее взгляд сканировал проплывающие мимо улицы. Она всегда брала на себя внешний периметр. Я же погрузился во внутренний анализ.       — Точка входа — северная стена, — начала она, не поворачивая головы. Ее голос был тихим, деловым.       — Два патруля по периметру, сменяются каждые тридцать минут. Снайпер на водонапорной башне.       Мы обсуждали «Операцию Змеиный Поцелуй». Наш проект. Наш комикс. Наша симуляция.       — Снайпер — первая цель, — ответил я, мысленно прорисовывая карту.       — Устраняется бесшумно, ночью. После этого группа «Призрак» проникает на объект. Никакого штурма в лоб.       — Слишком долго, — возразила Марго.       — Пока твой «Призрак» будет ползать в грязи, цель может уйти. Нужен отвлекающий маневр. Группа «Молот» устраивает взрыв у южных ворот, и пока все силы стянуты туда, мы входим через пролом в северной стене. Быстро, жестко. Брешь и зачистка.       Ее тактика. Всегда прямая, как удар кулака. Эффективная, но рискованная.       — Слишком много шума, — покачал я головой.       — Риск потерь. Главное — не штурм, а данные. Мы забираем информацию и уходим незамеченными.       Из старого динамика над головой водителя бормотало радио. Обычно я не обращал на него внимания, но сейчас несколько слов пробились сквозь гул наших тактических дебатов.

«…растущая напряженность на международной арене…»

«…дипломатические каналы практически исчерпаны…»

«…представители министерства обороны призывают сохранять спокойствие…»

      Я замолчал, прислушиваясь. Что-то в тоне диктора — ровном, но лишенном обычной беззаботности — заставило холодок пробежать по спине. Это были слова из мира отца. Слова, которые обычно предшествовали его долгим отъездам. Марго заметила мою перемену.       — Чарльз?       — Ничего, — я отвел взгляд.       — Просто думаю. Твой план с проломом… он может сработать. Если синхронизировать взрыв с проходом патруля.       Но я уже не думал о комиксе. Я думал о том, что линия между нашей игрой и реальностью только что стала опасно тонкой.       Щелчок замка в пустой квартире прозвучал оглушительно громко. Нас встретила тишина. Не спокойная, а полая, гулкая. Воздух был неподвижным. Привычная картина. На кухонном столе лежал белый листок бумаги. Записка от мамы. Ее аккуратный, чуть наклонный почерк: «Задержусь на работе. Ужин в холодильнике. Люблю вас». Это был стандартный протокол наших будней. Мы были самостоятельным подразделением, способным действовать автономно.       Пока Марго пошла на кухню, я задержался в прихожей. На вешалке висела старая отцовская куртка, которую он надевал, когда бывал дома. Я подошел ближе и вдохнул. Запах. Призрачное присутствие. Смесь кедра, оружейного масла и холодного ночного воздуха. Запах далеких, опасных мест. Он был здесь так редко, что даже его аромат стал реликвией, напоминанием о мире, частью которого мы были, но которого почти не видели. Этот запах был обещанием и угрозой одновременно. Я закрыл глаза, фиксируя его в памяти. Это тоже была часть тренировки. Запоминать детали. Детали спасают жизнь.       Мы сидели за кухонным столом. Перед нами дымились две кружки чая. Теплый, изолированный бассейн света от старой настольной лампы выхватывал из полумрака наши руки и разложенные листы бумаги. Наш командный центр. Наш военный совет. Марго, отхлебнув чай, ткнула пальцем в схему здания, которую я набросал.       — Здесь, — ее голос был полон азарта.       — После пролома отряд делится. Альфа идет на второй этаж, к архиву. Браво обеспечивает прикрытие и блокирует лестницу.       — Слишком предсказуемо, — возразил я, беря карандаш. Мой грифель заскользил по бумаге, прочерчивая новую линию.       — Они будут ждать атаки на архив. Настоящая цель — серверная в подвале. Данные давно оцифрованы. Альфа создает видимость штурма наверху, а я… то есть, оперативник «Эхо»… проникает в подвал через систему вентиляции. Тихо вошел, тихо вышел.       — Вентиляция? — фыркнула Марго.       — Это ловушка для крыс. Один датчик движения, и твоему «Эхо» конец. Нет. Только сила. Только напор. Выбить дверь, подавить сопротивление, забрать то, что нужно, и уйти под прикрытием дыма.       Это были мы. Она — Молот. Я — Скальпель. Она верила в ошеломляющий удар, который не оставляет врагу времени на раздумья. Я верил в точный разрез, о котором враг узнает, лишь когда почувствует, что истекает кровью.       И все же, несмотря на споры, мы были единым целым. Я рисовал то, что рождалось в ее огненном воображении. Я прокладывал маршруты для ее яростных атак, а она прикрывала мои тихие вылазки своей неукротимой энергией. Я был ее глазами, она — моей силой.       Я сделал еще один глоток чая, наслаждаясь вкусом малины и ощущением полного контроля над нашей маленькой, выдуманной вселенной. Здесь, в этом круге света, мы были в безопасности. Здесь мы были богами своей собственной войны.       Но где-то там, за темным окном, в бормотании радиоприемника, уже набирала силу настоящая буря. И мы этого еще не знали.

Часть 2: Нарушение тишины

      Я как раз делал заключительный глоток чая, когда это произошло. Сначала был не звук, а ощущение. Низкочастотная вибрация, прошедшая сквозь пол, вверх по ножкам стула и ударившая мне в позвоночник. Словно где-то очень далеко гигант уронил на землю что-то невообразимо тяжелое. А следом, с секундным опозданием, пришел звук. Глухой, утробный гул, от которого задрожали стекла в оконной раме. Моя кружка, зажатая в пальцах, дернулась. Я не успел ее удержать. Она соскользнула, ударилась о край стола и с сухим треском разлетелась на полу на десяток белых осколков. В тот же миг свет над нами моргнул, погас и снова зажегся.

Мир замер.

      Гудение холодильника, казавшееся вечным, прекратилось. Шуршание карандаша Марго по бумаге оборвалось на полуслове. Мы застыли, превратившись в статуи. Это была не паника. Это был протокол. Первое правило, которое вбил в нас отец: «Услышал необъяснимое — замри. Слушай. Оценивай».       Я не дышал. Все мое существо превратилось в слуховой аппарат. Я пытался определить направление, расстояние, природу звука. Артиллерия? Промышленная авария? Или… И тогда тишину прорезал первый вой.       Он начался где-то на юге. Тонкий, нарастающий плач сирены, одинокий и жуткий. Но он был не один. Через секунду к нему присоединился второй, с запада, потом третий, четвертый, и вот уже весь город завыл. Десятки сирен сплелись в единый, разноголосый хор отчаяния.       Марго сорвалась с места. Ни слова, ни взгляда в мою сторону. Она знала свою задачу. Она — наши глаза. Пока она неслась в гостиную, к большому окну, я оставался на месте, анализируя звуковую картину. Полиция. Скорая помощь. Пожарные. Все сразу. Это означало, что инцидент не локальный. Он масштабный.       — Чарльз! — ее голос из гостиной был ровным, без тени страха. Голос наблюдателя, передающего сводку.       — Движение на улице. Хаотичное. Люди бегут. На север. Три полицейские машины, одна скорая. Движутся на юг, к источнику.       Я подошел и встал за ее спиной, держась в тени, подальше от окна. Она была права. Улица, еще полчаса назад сонная и мокрая, превратилась в муравейник, который кто-то пнул ногой. Паника была осязаемой, она висела в воздухе плотным облаком. Но мы были вне этого облака. Мы были в наблюдательном пункте.       Мой мозг заработал, выстраивая логические цепочки. Взрыв. Массовая паника. Реакция экстренных служб. Следующий шаг? Связь. Информация.       Я вытащил из кармана телефон. Пальцы привычно забегали по экрану, находя в контактах «Мама». Нажал вызов. Длинные, мучительные гудки. Никто не отвечал. Я сбросил и набрал снова. Сеть занята. Короткие, раздражающие сигналы. Еще раз. То же самое.       Технологии, на которые все полагались, рухнули первыми. Мы были отрезаны.       Изолированы. И в этот момент мой внутренний, расчетливый мир, построенный на логике и анализе, дал первую трещину. Сквозь нее просочился холодный, липкий страх. Где она? В офисе? В дороге? Она в безопасности?       Второй взрыв оборвал мои мысли.       Он был другим. Не далеким и глухим, а близким. Оглушительным. Звук рвущегося металла и трескающегося бетона ударил по ушам, заставив пригнуться. Оконное стекло в гостиной выгнулось внутрь, покрылось сетью трещин, но выдержало. И мир погрузился во тьму.       Электричество отключилось полностью. Единственным источником света стали оранжевые отблески, пляшущие на стенах. Где-то рядом полыхал пожар. Угроза перестала быть абстрактной. Она была здесь, за окном, и она приближалась.       Я инстинктивно шагнул к Марго, притянул ее к себе и оттащил от опасного окна вглубь комнаты. Ее тело было напряжено, но она не дрожала. Я чувствовал, как колотится ее сердце — быстро, сильно, как двигатель на предельных оборотах.       Мы стояли в темноте, в тишине, нарушаемой лишь воем сирен и треском далекого пламени. И в этой тишине я услышал новый звук.       Тихий. Настойчивый. Электронная трель, идущая из спальни отца.       Это был не обычный телефон. Этот звук мы слышали лишь несколько раз в жизни, во время учений. Это был сигнал, которого мы одновременно боялись и ждали.       Мы двинулись вместе, как единое целое. Спальня отца. Ящик его письменного стола. Двойное дно, которое я открыл знакомым движением. Внутри, в мягком ложементе, лежал он. Тяжелый, черный, с короткой толстой антенной. Спутниковый телефон. Экран светился в темноте. И на нем было одно слово, написанное заглавными буквами. ПАПА.       Облегчение было таким сильным, что у меня на мгновение подогнулись колени. Он знает. Он на связи. Мы не одни. Но за облегчением тут же пришел ужас. Если он звонит по этому телефону, значит, все гораздо хуже, чем мы могли себе представить. Это не было «если». Это было «когда». И «когда» наступило.       Я нажал зеленую кнопку и поднес трубку к уху.       — Папа?       Голос отца в трубке был лишен эмоций. Спокойный, четкий, как будто он диктовал координаты, а не говорил с сыном посреди рушащегося мира. Никаких помех. Спутниковая связь работала безупречно.       — Чарльз, слушай внимательно. Без вопросов. Активировать протокол «Соловей». Мое сердце пропустило удар. «Соловей». Худший сценарий. Полная изоляция.       — Запереть все. Окна, двери. Никому не открывать, кем бы ни представлялись. Ты меня понял?       — Понял, — мой голос был хриплым.       — Мама… — в его голосе на долю секунды появилась заминка. Всего лишь крошечная пауза, но для меня она прозвучала громче взрыва.       — Мама в безопасности, но она не придет.       Он не сказал, где она. Он не сказал, что с ней. Он сказал лишь, что она не придет. И в этой фразе была бездна.       — Я уже в пути. Ждите моего сигнала. Конец связи.       В трубке раздались короткие гудки. Я опустил телефон. Мы с Марго стояли в темноте отцовской спальни. Она смотрела на меня, и в ее глазах я видел отражение собственного ужаса.       Мы перестали быть детьми, играющими в войну. Война пришла за нами. И мы стали исполнителями.

Часть 3: Осада и спасение

Связь оборвалась. На секунду мы застыли в оглушительной тишине, переваривая приказ. Протокол «Соловей». Слова отца, особенно его заминка, когда он говорил о маме, повисли в воздухе тяжелым, невидимым грузом. Но времени на раздумья не было. Мы посмотрели друг на друга, и в этот момент страх уступил место выучке.

Мы начали действовать.

      Никаких слов. Никаких команд. Каждый знал свою роль. Это был танец, который мы репетировали бесчисленное количество раз. Я двинулся к окнам. Моя задача — светомаскировка и проверка периметра. Пальцы быстро и методично опускали жалюзи, затем я плотно задергивал тяжелые шторы, отсекая квартиру от внешнего мира, погружая нас в почти абсолютную темноту. Щелчок за щелчком, я проверял каждый замок на оконных рамах.       Марго взяла на себя главный вход. Я слышал, как она с натугой, но без единого лишнего звука, двигает тяжелый дубовый комод из прихожей. Скрип ножек по паркету, глухой удар, когда он уперся в дверь. Это была ее стихия. Физическая сила, решительность. Она превращала наше жилище в крепость. Я закончил с окнами и повернулся как раз в тот момент, когда она задвигала последний засов на двери. В темноте ее силуэт казался старше и сильнее.

Теперь — в убежище.

      Наша «безопасная комната» была обычной кладовкой в коридоре. Без окон, с единственной дверью, укрепленной изнутри. Мы скользнули туда, и я тихо прикрыл за нами дверь. Внутри пахло пылью и старыми вещами. Мы сели на пол, прижавшись спинами к холодной стене.       И тогда внешний мир обрушился на нас всей своей яростью. С улицы доносились крики — неразборчивые, полные ужаса. Затем раздался звук, который я до этого слышал только в кино. Короткая, сухая очередь автоматического оружия. Потом еще одна. Время остановилось. Каждая секунда растягивалась в вечность. Мы сидели в темноте, и единственным ориентиром было дыхание друг друга. Я протянул руку и нашел ее ладонь.       Она была холодной, и я почувствовал едва заметную дрожь, которую она так отчаянно пыталась скрыть. Ее лицо в темноте оставалось маской решимости, но ее рука выдавала правду. Мы были детьми. Напуганными детьми, запертыми в темном чулане, пока мир снаружи сходил с ума.       Вдруг раздался стук.       Громкий, требовательный, прямо в нашу входную дверь. Мы замерли.       — Полиция! Откройте дверь! — мужской голос, усиленный паникой, звучал искаженно. Марго посмотрела на меня. В ее глазах плескался немой вопрос. Я медленно покачал головой. «Никому не открывать, кем бы ни представлялись». Это был приказ. Дисциплина боролась со страхом, с инстинктивным желанием позвать на помощь.       Стук стал агрессивнее. Теперь в дверь били чем-то тяжелым. Удары отдавались глухим эхом по всей квартире.       — Открывайте, твою мать! Здесь небезопасно!       Мы молчали. Я сжал ее руку сильнее. Стук прекратился так же внезапно, как и начался.       Мы слышали удаляющиеся шаги, ругань. Проверка на выдержку была пройдена. Марго высвободила свою руку. В темноте я услышал тихий шорох. Она отодвинула несколько коробок у стены, и я услышал знакомый щелчок. Сейф. Она без слов протянула мне что-то тяжелое и холодное. Мои пальцы сомкнулись на рукоятке пистолета. Я не видел его, но знал на ощупь — его вес, баланс, холод вороненой стали. Она вооружилась сама. Оружие в наших руках казалось чем-то чудовищно неправильным, но в то же время единственно верным в этой новой реальности. Марго была готова защищать наш последний рубеж.       И тут мы услышали новый стук.       Совсем другой. Тихий, ритмичный. Два коротких, один длинный, пауза, один короткий. Наш код. Сигнал от отца.       Напряжение достигло предела. Я встал, пистолет в руке ощущался продолжением моей воли. Я подошел к двери кладовки, прислушался. Затем, подойдя к входной двери, тихо, почти беззвучно произнес пароль, которому он нас научил:       — Сова на ветке.       С той стороны раздался ответный шепот, который я узнал бы из тысячи:              — Луна взошла.       Я убрал пистолет и дрожащими руками начал отодвигать засовы.       Дверь открылась. На пороге стояли две фигуры в полной боевой экипировке. Одна из них была моим отцом. Его лицо, едва видное под шлемом, было суровым и незнакомым. Это был не папа. Это был капитан Прайс. Второй боец, Гас, с удивлением и уважением посмотрел на баррикаду из комода, потом на нас.       — Молодцы, — голос отца был коротким и деловым.       — Времени мало. Одевайтесь.       Воссоединение, которого я ждал с ужасом и надеждой, оказалось инструктажем.       Он повел нас не вниз, к выходу, а наверх, по лестнице, ведущей на крышу. Внизу, в пролетах, я видел отблески пожаров. Город был в огне.       Воздух на крыше был ледяным и пах дымом. Над нами, разрезая темноту лопастями, завис черный вертолет. Дверь была открыта.       — Прыгайте! — крикнул отец, перекрывая рев двигателя.       Это был прыжок в новую жизнь. Я ощутил себя птицей, вытолкнутой из гнезда. Секунда полета над огненной пропастью — и я уже внутри, чьи-то сильные руки втаскивают меня. Затем Марго. За нами — отец и Гас.       Вертолет резко набрал высоту, унося нас прочь от нашего дома, от нашего города, от всей нашей прошлой жизни. Я смотрел вниз, на горящие огни, которые становились все меньше.       — Папа, — голос Марго прозвучал на удивление громко в шуме винтов, — а где мама? Отец отвернулся от окна и посмотрел на нас. В его глазах, впервые за все это время, я увидел не командира, а отца. И в них была безмерная боль.       — Ее больше нет, — сказал он тихо, но каждое слово было ударом.       — Мне жаль.       Мир под нами исчез. Осталась только темнота, рев двигателя и слова отца, выжигающие дыру в моей душе.       — Теперь ваш дом — база «Алефант». Я присмотрю за вами.       Впереди была неизвестность. Но одно я знал точно: игра закончилась.