Часть 1

«Се, ангел твой, Господи, — подумала Одри меланхолично. С ленивой, нежной властностью она откинула волосы с его лица, хотя они ему не мешали. — Безупречный в своей тишине. Сотканный из света, в котором ты мне отказал…». Слова отдавали ладаном и пылью заброшенной часовни. Рафаил же пах цветами, растертой плотью стебля, медом и пыльцой. Он дышал ровно, спокойно, как дышит спящий, Одри положила руку на его спину, чтобы чувствовать это дыхание — совсем, как у человека, подумала она с простодушным, наивным торжеством — чтобы чувствовать эту спокойную работу легких и жизнь, текущую в нем, независимо от ее воли. От чьей-либо воли — кроме его собственной. Он был весь пропитан запахом своего дома, не эфемерным, как сказка из святых писаний, а плотным и чувственным. Он пах не небесами, не их ледяной, стерильной чистотой, разряженным воздухом, накаленным металлическим озоном — а наоборот, тем, что поднималось из земли, густым, липким, витальным дыханием почвы; не горных высей, а гущей жизни, той самой, земной, жирной и полной соков. Запах не только готового букета, а тела зелени, размятого в руках, с лопнувшими волокнами и сочащейся из них душистой влагой. Самим актом создания-уничтожения, цветения-угасания. Рафаил пах чем-то плотским, будто подвластным тем же законам роста и тления, хоть странно и смешно было об этом думать. И все же он был плотью. Тяжелой на ее теле. Желанной ее плотью. Его горячее дыхание касалось ее шеи, оставляя влажный след за ухом. Одри снова запустила руку в его волосы с еще более властным, физическим намерением. Рафаил слегка пошевелился, его губы влажно мазнули по ее коже. Одри захотелось, чтобы он прижался ближе, чтобы лег на нее всем телом, свернулся на ней, как ребенок на груди у матери. Она выпустила рубашку из-под пояса его брюк и положила ладонь на его голую прохладную кожу. Рафаил тихо вздохнул, и Одри почувствовала, как он улыбается. Хотелось бы ей, чтобы его улыбка отпечаталась на ней, как свет на пленке. Или как что-то более грубое: синяк, царапина или укус. Или даже ожог — как у монахов и паломников, клеймивших себя крестом за преданность Христу. — Тебе не тяжело? — спросил Рафаил сонным, нежным, хриплым голосом. — Это приятная тяжесть, — ответила Одри. Рафаил зашевелился, убрав ногу с ее бедра и пытаясь откатиться на бок — и это на его узкой одноместной кровати! Рука Одри соскользнула с его спины на талию, притягивая обратно. — Я сказала, приятная, — повторила она, пальцами впиваясь в совсем выбившуюся из-под пояса рубашку. Она задралась на его животе, и ладонь Одри быстрым, восторженным движением метнулась к оголенному участку кожи. Одри почувствовала, как дрогнули мышцы на его прессе — и ровно в такт, между ног дрогнуло ее желание. — Щекотно? Рафаил посмотрел на нее насмешливо. — Что? — деланно смутилась Одри, так и не убрав руку. Только сжала пальцы, чтобы ногти слегка царапнули кожу. Рафаил дернулся, но так и не вернулся к ней, не лег на нее, как ей хотелось. Его кожа покрылась мурашками, дыхание участилось. Музыка для ее ушей. Красивое, как и любое его произведение. Он опустил взгляд, его рот чуть приоткрылся. Он стал следить за ее движениями: как она слегка поддевает край пояса его брюк, как ведет руку к бедру, и снова вверх, под рубашку, затем нежно проводит по темному пушку, тянувшемуся от пупка вниз. Все ниже, ниже и ниже… — Я хочу… — начала Одри, и тут же прикусила язык. Она могла продолжить предложение очень просто: тебя. Тебя на себе, тебя в себе. Она хотела, чтобы он дрожал еще больше. И все же в ней сгустилось нечто еще непризнанное, неназываемое. Желание опережало мысль. Желание сопротивлялась форме. Слово «тебя» потонуло в чем-то горячем, густом, вязком, нетерпеливом, уступая место другому слову. Интенсивности. Я хочу, подумала Одри, сжать руку в твоих волосах сильнее, вцепиться в кожу, вжаться в тебя, пока ты не вздрогнешь от нестерпимой плотности наших тел. Я хочу почувствовать, как сила, рожденная в месте соединения, проходит сквозь меня и меняет меня. Во что-то более напряженное, жесткое и пульсирующее, как боль, которая не хочет проходить или которую не хочется отпускать. Рафаил молчал, давая ей слово. Она встретила его выжидающий взгляд. Одри заметила, как покраснела его шея, и, не удержавшись, положила на нее руку. Какая горячая кожа! Такая чувствительная, отзывчивая, уязвимая. Его горло дернулось, и ее тело тут же отозвалось на это. Я хочу этой плотности момента, подумала она, сжимая бедра. Я хочу воздействия, напора. Она могла бы пойти дальше, усилить давление. Ей хотелось не просто касаться, а утверждать прикосновение, удерживать и не отпускать. Пальцы легли чуть крепче, почти требовательно, и в тот же миг она сама испугалась этого движения — точнее, не его, а своей силы в нем. Она убрала руку и опустила взгляд. Рафаил слегка подул на ее лицо, пытаясь вернуть ее внимание. Одри подула на него в ответ. Она перевернулась со спины на бок, и Рафаил лег напротив, чуть приобняв ее. — О чем думаешь? — спросила Одри. — О том, что мне стыдно. Я заснул на тебе, а ведь думал совсем о другом. Ты не вызываешь во мне сонливости. Просто в том моменте мне стало так спокойно… — Как сейчас? — поддразнила Одри. На его лице снова проступило лукавство. Его дыхание так и не выровнялось, а тело оставалось напряженным, твердым, непримиримым, будто сопротивляющимся невинности объятия. — Мне было очень приятно, что ты заснул на мне. — Сон был сладок. К твоему сведению. Обычно я засыпаю, словно проваливаясь под толщу воды. Пытаясь сопротивляться вопреки здравому смыслу. — Но не в этот раз? — Конечно, нет, — сказал он задумчиво. Затем, словно попытался исправиться: — Может быть, я немного сопротивлялся. Не хотелось напрягать тебя. Но потом все же сдался, потому что это было слишком приятно. Мы хорошо складываемся друг с другом. И ты так вкусно пахнешь… Как забавно, что он это сказал. Одри провела рукой по его лицу. Чуть сильнее прижав костяшки пальцев к его скуле. — Ты устал? — Нет, — ответил он слишком быстро. — Совсем не устал. А ты? — Нет, — рассмеялась Одри. — О чем ты думала, пока лежала подо мной? Она хитро сощурилась. — Ну, лежала я не прямо под тобой. Не так, как бы мне хотелось. Рафаил не отвел взгляд, не смутился. Даже наоборот: с какой-то затаенной, тихой и выжидающей порочностью, он сказал: — Прости, что не оправдал твои ожидания. Одри поняла: в этом его обещание. Она напустила на себя тоскливо-смиренный вид. — Ничего. Я больше привыкла к интеллектуальной работе, чем к чувственной… Рафаил снова закинул ногу на нее, прижимая ее к себе ближе. Их бедра почти соприкоснулись. — Я думала о тебе, — призналась Одри сбившимся голосом. — Конечно, о тебе. О том, как, наверное, тебе было одиноко. Я вспомнила наш первый совместный завтрак в агентстве. Помнишь? Ты сказал, что не веришь в то, что успеешь полюбить. Мог ли ты вообще допустить возможность?.. — Нет, — ответил Рафаил сразу же. Он заправил прядь ее волос за ухо. — Мне жаль, что ты так чувствовал себя. — Это в прошлом. Даже не стоит вспоминать об этом. — Я понимаю. И все же. Знаешь… — Что такое? — игриво, но все же настороженно прищурился Рафаил. — Не знаю, как объяснить, — выдохнула Одри, раздраженная своей внезапной невнятностью мысли. — Я как будто злюсь на что-то или на кого-то… На те обстоятельства, которые вынудили тебя чувствовать себя одиноко. Там, в своем раю… Ты пробыл так долго. Так долго оставался нетронутым. Рафаил улыбнулся, но без привычной смиренной грусти, а с настоящей искренней веселостью. — Тебя мое одиночество расстраивает или моя многовековая сексуальная неудовлетворенность? — Смотри-ка, как разыгрался, — фыркнула Одри, и Рафаил рассмеялся. Одри старалась не смотреть, как он смеется в голос — тогда она переставала мыслить здраво. — Я ведь серьезно. Твоя неудовлетворенность, да, твоя нетронутость, твоя невыразимость. Даже я сама себя бешу: тогда, когда мы поцеловались в первый раз, мне показалось, что ты хотел большего. А я просто сбежала… — Тебе не показалось, — Рафаил посчитал важным уточнить этот момент. — Да. Так вот я испугалась и сбежала от тебя… — Ты была не готова. Одри, ты поступила правильно, прислушавшись к себе. — Да-да. Знаю. Я понимаю, о чем ты. И все же сейчас, лежа в твоей постели, думаю: да. Это все равно бы случилось. Это кажется самым естественным и очевидным развитием событий. Я лишь тормозила их, когда должна была… Не знаю. Быть с тобой. Отдаться тебе. Рука Рафаила на ее талии вдруг стала такой тяжелой. Будто в ней наливалось, как жидкий металл в форму, намерение схватить, притянуть ближе. Одри все еще пыталась объясниться. — Я не просто тормозила то, что должно было случиться. Я как будто… таким образом, сформировала некоторую динамику между нами. — Какую динамику? — Как будто мы должны быть осторожными. И нежными. Что, если я не хочу этого? — А чего ты хочешь? — прошептал Рафаил, сжимая ее талию. — Хочу, чтобы ты пользовался моим телом. Чтобы знал, что имеешь право. Что оно, в каком-то смысле, тоже принадлежит тебе. — Одри. — И наоборот, — продолжила Одри твердо. — Хочу пользоваться твоим. Понимаешь? Повисла тишина. Горячая, наэлектризованная. Одри положила ладонь ему на низ живота, чуть выше лобковой кости, затем притянула его к себе для объятия, обманчиво нежного и бережного. Их тела соприкоснулись, и эта нежность рассыпалась в один момент. Рассыпалась поцелуями на ее коже. Висок, затем вниз — к скуле, в подбородок, в угол челюсти, все ниже. Одри откинула свои волосы, чтобы не мешались. Запрокинула голову, подставляя шею. Его дыхание сорвалось и стало горячим и влажным в тех местах, которые он касался или только собирался коснуться. — Мне нужно, чтобы ты… — прошептала Одри, и, почувствовав влажное тупое давление зубов на своей шее, сорвалась на шипение, как от внезапной боли. — Чтобы ты сказал это… — Что? — так же тихо произнес Рафаил. Даже его шепот звучал дезориентировано. Он пытался вспомнить то, что предшествовало этой ласке. — Ты же знаешь, что я твой. Твой, Одри, полностью. Я твой, я принадлежу тебе… Его зубы не сомкнулись на ее коже так, как она хотела. Он прикусил ее ласково, затем поцеловал, с языком, с тем же нетерпеливым усилием, как если бы хотел проникнуть в ее рот. Целовал ее снаружи, но вел себя так, будто хотел оказаться внутри. Одри надавила ему на плечи, отстраняя от себя. Это было почти что больно, но ей понравилась эта боль, и то, какое усилие ей пришлось приложить — от мысли о том, что он мог забыться в похоти настолько, чтобы стать слишком настойчивым и, возможно, даже грубым, ее промежность налилась тяжелым, изнывающим, готовым к прикосновению и наполненности возбуждением. — Кстати… насчет нашей динамики… — пошутил Рафаил, однако, задыхающимся голосом. — Ты не против? Что я так сказала? — Как? — Рафаил, казалось, искренне удивился поводу им отстраниться друг от друга. — Что я хочу пользоваться твоим телом? — Одри, я же сказал… — Сказал, что принадлежишь мне. Но ведь… это не совсем так. — Почему? — Сними это, — сказала Одри, и в ее голосе не было просьбы. Она сказала это мягко, но с той ровной, непреклонной настойчивостью, в которой безошибочно угадывался приказ. Она дернула его за рубашку и добавила более настойчиво: — Сейчас же. Они оба замерли, оба пораженные ее словами и тоном, которым они были произнесены, и в этой паузе их учащенное дыхание почти оглушало. Рафаил несмело двинулся, дрожащими пальцами пытаясь дорастегивать верхние пуговицы. — Ты всю жизнь принадлежал Ему. Отцу. — ее пальцы легли на пряжку ремня, затем снова очертили его пресс. Мышцы его живота дернулись, как под током. — Предан ли ты Ему до сих пор? Так же, как мне? — Это часть игры? — Рафаил почти сдергивал с себя рубашку — ткань сопротивлялась на запястьях. «Нет», подумала Одри. — Если хочешь, — ответила она. — Я уже говорил тебе, что дорожу тобой больше всего на этом свете. Больше, чем этим светом. — Но ты все еще выполняешь Его волю. — Это… не совсем так, — Рафаил, наконец, избавился от рубашки, и, потянувшийся к ремню штанах, вдруг неуверенно замер. — Можно? — Нет. Сначала ответь. Ты предан Ему? — Ты злишься на меня или него? — Не на тебя. Конечно, не на тебя. И я не злюсь. Уже нет. Но я хочу понять Его, как того, кто создал тебя. — «Он отнял тебя от нас», но сейчас не было места для этих чувств. — Снимай штаны. И отвечай на мой вопрос. — Да. — Рафаил резко расстегнул пряжку. — Я предан. Я создан так, чтобы быть преданным. Но не тебе думать о конкуренции с ним. — Я и не думаю, — ответила Одри, все же сомневаясь в своих словах. — Просто интересно, — она кивнула на его проступающую в белье эрекцию, показавшуюся из-под приспущенных штанов. — Почему он не создал тебя бесполым? Она подождала, пока он снимет с себя штаны. Затем сказала: — Встань с кровати. Передо мной, — он подчинился ей с явной охотой. — Трогай себя. — Через белье? — Да. Он тихо и уязвимо выдохнул, рукой погладив ткань, стянувшую эрекцию. Затем ладонь сомкнулась, сжала член сильнее и начала двигаться: короткие толчки вперед-назад, тупое давление пальцев на всю длину. Смазка медленно проступала на ткани темным влажным пятном, и Рафаил, весь покрасневший, не сводя с Одри глаз, продолжал давить на себя ладонью. Большой палец нащупал через мокрую ткань край головки и надавил еще сильнее. Он тихо вздохнул как будто на пробу, затем так, словно задохнувшись воздухом. — Почему он не создал тебя бесполым? — снова спросила Одри, не сводя с него жадного взгляда. — Зачем Он дал тебе половой орган? Разве этим Он не развратил тебя? Не дал тебе возможность и потенциал погрязнуть во грехе? Она боялась, что зашла слишком далеко, но Рафаил рассмеялся, и смех его был быстро выбит, как воздух от удара в грудь. — Интересно замечание, — пробормотал он, двигая рукой от основания к кончику. Он ускорился, резинка ритмично забила по лобковой кости, мокрая ткань прилипала и отлипала от кожи с тихим влажным шлепком. — Может… может, он хотел испытать меня. — И ты провалил испытание. — Провалил, — жалобно простонал он, запрокидывая голову. — О, Шепфа, — он чуть запнулся на этом слове, но как будто через боль продолжил. — Я провалил его… — Посмотри на меня, — она встретилась глазами с его глазами, темными, почти черными, под опущенными веками. — Я спрошу в последний раз: ты согласен? Ей не нужно было уточнять, на что. Он кивнул, затем серьезно сказал: — Да. Ей нужно было предупредить его, сказать, что может остановить ее в любое время. Но она не могла. Он доверяет ей, и она должна была доказать, что это оправдано. Порочное существо. Вот кто погряз в грехе. Вот кто так сильно и жадно требует власти над чужим телом и чужой душой и так сильно, малодушно боится отказа. — Сними белье. Он сжал пальцы на себе в последний раз, затем спустил с себя боксеры. Выпрямился, смущенный, но вряд ли своей наготой. — Вот он, ангел Твой. Без риз своих. В похоти возбудивший свою плоть. Совсем как мы, смертные… — Технически говоря, не я возбудил свою плоть, — игриво заметил Рафаил. Его руки послушно висели вдоль тела. — Тихо. Я не давала тебе слова, — сердито цокнула на него Одри. — Итак. Небесное создание. Дрожишь, весь покраснел. Смазка течет по ноге, как у мужика в борделе. Пахнешь, как человек. Где твоя чистота теперь? — Все стерто тобой. — Ты благодарен? — Да. — Выпусти крылья. На лице Рафаила не осталось и тени игривости — только полная, почти трансовная покорность. Он закрыл глаза. Два излома света разорвали пространство, и с глухим шелестом расправились огромные, белоснежные перья. У Одри сбилось сердце. Он стоял перед ней — полностью обнаженный, возбужденный, с крыльями, касавшимися стен. Совершенное существо. Желающее быть униженным человеком. Использованным им. — Теперь опустись на колени, — прозвучал ее следующий приказ. «Своему плану, своему назиданию и своей вере в собственную силу Ты дал форму, сущности дал желание. План незамысловатый, если не глупый. В этом нет ни моей вины, ни Рафаила. Все так, как должно быть». — И все же это мой план, а не Его, — сказала Одри вслух. Спина Рафаила, стоявшего на коленях, чуть выгнулась от ее слов, будто от нетерпения. Неспешно, Одри приблизилась к нему, пальцем поддела подбородок, задрав его голову. В его глазах плескалась нежность. Одри сжала его подбородок сильнее. Сейчас она заявляет права: право на нежность, право на грубость. То, что он чувствует или должен чувствовать — в ее власти. Рафаил сощурил один глаз, скорее от неожиданности, чем от боли — эта реакция понравилась Одри куда больше. — Я тебя умиляю? — спросила она ласковым голосом. Ее палец лег ему на губы. Некоторое время она наслаждалась его пониманием ситуации, послушанием, податливостью. Его вынужденным ею молчанием. — Ответишь правдиво, и я сделаю тебе больнее. Горло Рафаила дернулось — Одри уловила это движение. «Оно мое», подумала она. — Нет, — ответил он. — Не знаю. Я не хочу портить игру. Но ты так прекрасна, очень естественна. Я восхищаюсь тобой. Одри царапнула ему губы — нежно, аккуратно. — Ты юлишь. — Прости. — Я просила давать мне оценку? — Нет. Прости. — Ты все еще снисходителен. Даже на коленях держишься за свою природу, — она наклонилась к нему, чтобы посмотреть на него злобно. — Ты у меня в ногах. Под тобой лужа из смазки. Терпеливое и мудрое существо — ты только вызываешь желание задрать тебе ноги или взять сзади, — грубость далась ей легко. Подстегнутая темными влажными глазами, следящими за ней из-под ресниц, с порочной, жаркой, наслаждающейся собой стыдливостью, спутавшимися волосами, мягко прилипшими к вискам, и покрасневшими губами. — Смазливое, послушное, красивое до невыносимости. Зачем тебе эта красота? Хочешь, чтобы тобой воспользовались? Рафаил слегка дернул головой — волосы свесились, прикрыв лицо. — Извиняешься или хочешь скрыть смущение? — Может, и то, и другое, — ответил он глухо. — Значит, осознаешь, какой красивый? Рафаил молчал. Одри грубовато дернула его за прядку. Отвечай. — Да. Но для нас это не значит… — Для вас? — перебила Одри. — Для ангелов имеешь в виду? Рафаил усмехнулся. Одри не слышала, но видела, словно через вуаль, как дернулся уголок его губ. — Для нас, в смысле, для кукол. Ваших игрушек. Всем нам пристало быть красивыми, чтобы вам было приятнее забавляться. Одри запнулась. Ей захотелось рассмеяться от неожиданности — Рафаил умел удивлять ее. Он был не тем, чем казался, и это волновало и возбуждало в нем сильнее всего. Одри поощрила его слова, заправив прядку за ухо и приласкав за подбородок. — Не только красивая, но еще и умная игрушка. — Спасибо. Что мне сделать? — Встать. Рафаил поднялся, и его движение было слишком плавным для того, чьи колени только что касались пола. В этом была проклятая ангельская грация, которой Одри восхищалась и от которой бесилась в одно и то же время. — Повернись. Руками об стену. Он выполнил приказ, и его спина, с все еще расправленными крыльями, идеально и прекрасно изогнулась в пояснице. Таз был отставлен, Одри ступней надавила на внутреннюю сторону бедра, заставляя расставить ноги шире. Она задела его пах — Рафаил тихо ахнул — и ее носок сразу же намок от его влаги. — Вот так. Теперь смотрится правдоподобно, — Одри провела пальцами по его копчику, чувствуя, как подрагивает тело. — Лучший в этом заведении. Не хватает только цены на бирке. Рафаил попытался прижаться разгоряченным лбом к стене. Одри с силой сжала его ягодицу. Он выдохнул сквозь зубы, его рука дернулась к паху, но тут же вернулась на место. — Не двигаться, — приказала Одри. — Будешь стоять так, пока я не приду. Она убрала руку и посмотрела, как к его коже приливает кровь. Места, куда впились ногти, побелели. Все его тело так хорошо подчинялось ей, так хорошо отзывалось на нее. Ягодица почти помещалась в ее ладони, когда она сжимала ее. Не удержавшись, Одри нежно дотронулась губами до его лопатки, затем чуть прикусила кожу. Ногтями прошлась по месту, где плоть соединялась с ангельской костью. Рафаил вздрогнул. — Сделаю, как вы скажете, — произнес он слегка взволнованно, с еле заметной, озадаченной интонацией. Она могла бы сказать, что оставит его всего на пару мгновений — но в этом и был весь смысл, верно? Он должен доверять ей и ее приказам. Одри еще раз провела ногтями по красному следу на коже. Как же ей самой хотелось опуститься на колени и поцеловать его в этот след. — Я знаю, что ты не тронешь себя. Ты прекрасно меня слушаешь. Потрясающий. Я бы купила тебя втридорога. Одри неспешно, для вида, вышла из комнаты, хоть в коридоре и сорвалась на бег — к себе в комнату, за туфлям. Ее голова кружилась. В белье было мокро. Одри кинулась к шкафу, к одной едва распечатанной коробке. Еще до того, как Рафаил разделся, она подумала об этой паре. Какое-то время, она позволила себе не торопиться: примерила, растерев, словно причащая, смазку Рафаила по красно-винной искусственной, но приятной на ощупь коже, затем поглядела в темное окно, в котором отражалась ее бледная, высокая тень с прямой спиной. Прошлась по комнате. Невысокие «киттен хиллс» с тонким, срезанным острым наконечником, закрытые, с широкой подошвой — удобно будет давить на тело, если ей так захочется. Если у нее хватит духу! Если и Рафаил не попросит остановиться. Но она будет нежной. Она представила, как он стоит там, потерянный, брошенный — и это все равно веселее, чем у него дома. Он не был потерян и не был брошен. Она будет щедрой и вознаградит его. Прижав руки к горящим щекам, она некоторое время ласкала это чувство внутри — власти, любви, нежности, грубости (грубостью она все еще называла эту внезапную нестерпимую жажду овладеть им), все в одном, и потом, с некоторой дерзостью, она подумала: «Спасибо, Боже», вспомнив, что когда-то в детстве стояла в том же положении, думала те же слова, и представить не могла, что может быть так счастлива. Возвращалась она неспешно. Он должен был слышать, как стучат каблуки. Чтобы с каждым глухим ударом вздрагивало все его тело, и все что внутри. Допустим, сердце. — С этого момента, у тебя нет права на речь. Ты можешь только дышать. И стонать. Понял меня? Рафаил кивнул. Он стоял в том же положении — был напряжен, от смирения, от усилия. Одри оттянула его от стены за поясницу. Развернула, погладив по груди. Кожа его пылала. — Как тебе мои туфельки? — приняв беззаботно-кокетливый вид, Одри покрутилась перед ним. — Хотя тут довольно темно. Ты, наверное, не увидишь, — она прекрасно знала, что он видит ее как при свете дня: свет фонарей с улицы, заливал его комнату, и его ангельское зрение, наверняка, видело лучше человеческого. — Не переживай, у меня есть идея. Облокотившись о его плечо, она задрала ногу, сначала отодвинув в ее сторону, чтобы можно было разглядеть ее нижнее белье и просвет нежной кожи у самого края, затем прикоснулась к его эрекции боковой стороной туфли. Рафаил резко дернулся, но удержал позицию, выпустив воздух сквозь зубы. Одри провела туфлей по всей длине, от основания к головке, с нежным, почти исследующим давлением. Холодная матовая кожа туфли была грубее ее пальцев, но вряд ли нравилась ему меньше. — Теперь стони, — она нажала подошвой на основание члена. Рафаил ахнул, коротко, глухо, тут же сомкнув губы — но было поздно. Звук уже родился, отданный ей в собственность. — Какой же ты жадный, мой милый, — она закинула ногу ему на бедро, притягивая ближе. Его горячая эрекция, липкая от смазки, упруго вжалась в ее лобок; влага с головки мгновенно проступила на ткани ее белья, и Одри сама поймала свой вздох, на мгновение потерявшись в этом ощущении — в густом, жарком, слепом, животном блаженстве, в котором хотелось раствориться, безмолвно, бездумно и быстро, словно в кипящей смоле, и плевать на все. — Такой жадный и тихий, — пробормотала совсем невнятно. Пальцами она нащупали край белья, сдвинула его в сторону — член тут же уперся в оголенную плоть, влажно проскользнув между половых губ. Они оба задохнулись воздухом: Одри запрокинула голову, прикрыв глаза, Рафаил опустил свою ей на плечо. Тут же, не прекращая движения, она надавила каблуком на его ягодицу, заставив его таз коротко дернуться вперед, — один раз, другой, ритмично, в такт их прерывистому дыханию, каждый раз прижимая еще плотнее, вгоняя чуть глубже. В какой-то момент, Рафаил попытался проявить инициативу. С приоткрытым ртом, сам поддавался вперед, рука с силой сжала ткань ее ночнушки на боку. Одри вдавила каблук в плоть сильнее. — Кто разрешал тебе двигаться? — выдохнула она ему в ухо. — Забылся? Его тело замерло в судорожном напряжении. Одри медленно провела открытой ладонью по его вспотевшей спине, чувствуя, как он дрожит от усилия сдержаться. Крылья подрагивали, будто от своей тяжести, Одри чуть надавила на них: «Опусти, опусти их…», и он послушно прижал их к лопаткам. Когда перья щекотно скользнули по ее рукам и плечам — ласка легкая, нежная, непроизвольная, и все же нестерпимо чувственная, к которой она, наверное, никогда не привыкнет — Одри счастливо рассмеялась. Потом снова нажала каблуком — ровно с той же силой, возобновляя прерванный ритм. Снова эти короткие, вымученные толчки. Снова хлюпающий звук и его подавленные стоны. — Все еще слишком тихо, — прошипела она ему на ухо, лизнув мочку. — Ты можешь лучше. Она остановилась, взяла член в руку, несколько раз, с влажным звуком, дернула ею по стволу, затем сделала вид, что собирается ввести его в себя. Рафаил рвано выдохнул, удерживая себя от движения, его волосы, взъерошенные ее рукой, их движениями, жаром их тел и комнаты, попали ему в рот. Пришлось помочь ему. Вместе с тем, она провела пальцем по липкой щели головки и, подавшись бедрами, протолкнула ее внутрь. «Давай», прошептала она, и Рафаил, наконец, застонал в голос, громко, тонко и почти жалобно, почти по-женски. — Молодец. Так хорошо меня слушаешься, — пробормотала Одри, чувствуя, как ее собственные ноги подкашиваются от этого болезненно-сладкого ощущения растяжения, сопротивления, тупого давления на вход. — Поцелуй меня… Она еле успела договорить — губы Рафаила столкнулись с ее губами, язык, словно повторяя движения снизу, проник в ее рот, толкнулся в него так же коротко, судорожно и рвано, затем еще раз и еще. Снова и снова. Он намеренно повторял эти движения, он хотел трахать ее языком. Слюна, жар, этот навязчивый, животный ритм — все слилось воедино, необратимо сплавилось в один шов, как на раскаленном металле, кусок к куску. Одри издала глухой звук, схватив его за затылок, впиваясь в волосы одной рукой, другой проталкивая его кончик еще глубже, не в силах и не желая остановить эту потерю границ, где ее рот и ее тело стали одним целым, принимающим его. И только его рука, вдруг погладившая ее лицо, привела ее чувство, и к стыду ее — довольно не сразу. Она оттолкнула его от себя. Рафаил выскользнул из нее — мокрая, налившаяся красным головка задела ее руку, отставив влажный след. Глаза Рафаила были черными, он почти задыхался. — Прости… — Еще и разговариваешь, — Одри постаралась не звучать так же загнанно. — Нет, так никуда не годится… — ее голова еле соображала. — Нужно заняться… воспитанием. Твоим. Он протянул к ней руку — внезапно слишком трогательно, слишком потерянно, у Одри сжалось сердце, когда она поняла, что этот образ больше никогда не оставит ее. Что ж, она хотела шрам. Одри замялась, но тут же покачала головой. — Заведи руки за голову. Так и стой. На этот раз серьезно, — она спустила ночнушку до живота, оголив грудь. Рафаил сглотнул и сжал губы, все еще готовый мучиться. Одри опустилась перед ним на пол, между его дрожащих ног. Без прелюдий, без ласки — ее рот нашел его сразу, безжалостный. Губы плотно обхватили его, двинулись резко, по всей длине, чтобы затем довольно грубо сжаться у головки. С той же резкостью, она впилась ладонями в его бедра, удерживая на месте. Слюна смешивалась с его влагой, стекая с уголков губ. Языком она чувствовала, как дико пульсирует венка на коже, а потом — как дико и загнанно запульсировало у самого основания. Член стал тяжелым в ее рту, кожа натянулась, стала еще горячее, а вкус — горче. Он был на грани. Его дыхание порвалось, крылья дернулись, все тело натянулось, как будто Рафаил, без чувства опоры, хотел встать на носки. — Тише, — ее голос вибрировал у его кожи. Она отстранилась. Рафаил издал короткий, надорванный звук, когда холод обжег его влажную кожу. Он стоял, дрожа, с мокрым блеском между ног и в глазах. Одри видела, как слеза застыла в одном глазу, почти готовая сорваться — от шока прерванного спазма, от ярости тела, которому отказали в удовлетворении. Рафаил не выглядел разъяренным, но как будто почти обиженным. — Что-то хочешь сказать? — мило улыбнулась ему Одри. Рафаил покачал головой. Он прикрыл глаза, пытаясь отдышаться. Член подрагивал, налитый густой кровью, с темной головкой, с сильно натянутой кожей, казавшейся глянцевой. — Ты должен выдержать это, — она дала ему немного времени. Ровно столько, чтобы судорожные вздохи начали утихать, а взгляд проясняться от шока. И снова двинулась к нему. Второй заход был еще короче и безжалостнее. Она снова взяла его в рот, и за несколько секунд ее язык, губы и рука на яйцах вернули его тело к тому же самому пику, к той же судорожной готовности. Он стонал в голос — уже ничего не стесняясь, ничем не сдерживаясь. Долгие стоны, гортанные и молящие. Одри снова остановилась, в этот раз его тело выгнулось в судороге, бедра дернулись за ней, не желая отпускать плотный жар ее рта. Одри позволила этому случиться, на мгновение подумав — с чистым восторгом — что Рафаил в этот раз возьмет свое силой, вторгнется в нее по своей воле. Ее тело откликнулось на эту мысль, тяжесть между ног превратилась почти в мучительно-болезненную. Рафаил не сделал ничего, он остался на месте, только прикрыв глаза, как будто уже в поиске новой веры. Одри рассмеялась, поцеловав его у основания. Не удержавшись, она оставила еще несколько поцелуев на бедре. Погладила его по ягодицам. Встала на ноги. — Ты все сделал прекрасно. Я позабочусь о тебе. Ты молодец, — пробормотала она. — Встань на колени, дай мне кончить, и я позабочусь о тебе. Обещаю. Рафаил опустился перед ней без колебаний, почти резко. Одри сжала руки на его предплечьях для равновесия, затем, стянув с себя зацепившиеся за каблук трусы, широко раздвинула ноги перед его лицом. Его дыхание обожгло ее влажную кожу. Она вздрогнула, прежде чем он успел прикоснуться. — Не сдерживайся, — прошептала она, запуская пальцы в его волосы. Его рот впился в нее с той же безжалостной точностью. Он не ласкал ее, а работал, с сосредоточенной, почти отчаянной интенсивностью, Одри вскрикнула, ее бедра приподнялись навстречу его языку. Жестокому, твердому. Он входил в нее, давил, затем всасывал в себя, и Одри могла чувствовать, как быстро сдается ее тело. Да, она, наверняка, прогневала его. Одри рассмеялась бы, но в ее голове быстро стало пусто, бессмысленно. Резкая, сладкая судорога прогнула ее в пояснице, тепло не разлилось, а жестко и быстро ударило в ноги, вышибая опору, пробилось в бедра, в низ живота и во все тело. Из нее вырвался какой-то звук, на самом деле, она почти не услышала и не запомнила его — что-то вроде задушенного, невнятного мяуканья, но она не могла быть уверена. Рафаил пытался придержать ее за бедра, продолжая вжиматься ртом в ее промежность — но Одри сама оттолкнула его, завалившись голой задницей на пол перед ним. Она все еще была в туфлях и никак не могла перестать смеяться. Воздух весело свистел в ее горле, она прокашлялась, а затем резким движением она выставила ногу вперед. Рафаил все еще сидел на коленях, очень серьезный, смущенный и растерянный, с мокрым ртом и диким взглядом. — Все, чего ты хочешь, находится здесь, — она постучала каблуком под деревянном полу. — И я хочу, чтобы ты кончил так. Потрись. Как сука во время течки. Рафаил застыл. Его взгляд метнулся от ее лица к туфле и обратно. Это игра. Он знал, что это игра, ведь так? И все же он боролся с какими-то чувствами внутри: с гордостью бессмертного, с гордостью мужчины? Он боялся, что она увидит его в таком состоянии? Одри провела по своей груди, сжав соски. Рафаил чуть дернулся, его скулы заливал почти болезненный, лихорадочный румянец. Все же он нуждался в этом. Не мог уступить своему желанию. Одри медленно провела рукой по своему влажному лобку, собрала с пальцев блестящую влагу и, не отрывая от него взгляда, протянула руку к нему. Кончики ее пальцев, липкие и пахнущие ею, легли на головку его члена, дернувшуюся от ее прикосновения. — Давай же. Ты же этого хочешь. Твое тело этого требует. Докажи, что ты больше, чем ангел. Докажи, что ты — мой. Он рванулся вперед до того, как она договорила, прижимаясь к ее туфле всем весом. Его бедра задвигались резко, порывисто, без намека на изящество или контроль. Ее ступня тут же намокла, смазка прилипала к ее коже. Сгорбившись, с беспощадной, мазохистской силой он терся о грубую кожу туфли свой саднящей перевозбужденной плотью. Он не смотрел на Одри, уткнувшись лбом в ее голень, его плечи тряслись, крылья беспомощно и нервно подрагивали за спиной, изо рта вырывалось нечто тихое, похожее на поскуливание. Он вжимался в ботинок с отчаянной, животной яростью — не столько в поиске удовольствия, сколько в поиске конца. — Твой, — простонал он, нарушая ее приказ, но Одри лишь крепче прижала к нему свою стопу. Это не было паданием; совсем не тем, что она рассчитывала увидеть. Рафаил ломал границы вида, совершал собственное видообразование, трансмутацию по своей воле, а не ее. Это был его выбор. Люди отрицали у себя наличия инстинктов, находя, очевидно, в этом свое видовое превосходство, но Рафаил, по-настоящему обладая этим превосходством, сейчас мокро трахал ее ногу, наплевав на все, преследуя свое собственное удовольствие — совсем мимолетное, особенно по их меркам; он дрочил о ее ногу, как тело, желающее удовлетворения, и я источник его удовлетворения, восторженно и гордо думала Одри. Его тело напряглось, он толкнулся в последний раз, и замер, заливая туфлю своим семенем. Он кончил мокро и обильно до неприличия — теплая жидкость залила глянцевую кожу ее туфли, стекая по мысу и каблуку, пачкая и его живот, и ее стопу. Он стоял на коленях, дрожа, спина все еще выгнутая дугой, волосы закрывали его лицо полностью, он дышал, как измученный погоней зверь. Его семя стекало по ее ноге, капая на пол, а он все держал ее ступню, прижимая к себе мягко, ласково, потеряно, как будто не понимая, что ему делать дальше. Одри мягко выпустила ногу из его рук и сняла туфли: с одной ноги, испачканной спермой, с другой. Она тряхнула волосами, жар ее шеи влажно примял их у основания, пара выпавших волос прилипла к ее запястью. Рафаил все ее пытался выровнять дыхание; сидя на полу, подобрав к себе ноги, он положил на колени локти и свесил голову к груди. Одри подползла к нему, прошлась руками по его вспотевшей ноге, очертила впадину на бедре. Рафаил встретил ее на пути: приподняв за руки, он посадил ее к себе на колени. Одри тут же вжалась в его тело. Гладила его мокрую шею, его мокрые волосы, прилипшие к лицу, целовала в висок, в глаза, в опухшие, искусанные им же губы, шептала в ухо что-то нежное, глупое, обессиленное: «Спасибо, я так тебя люблю, я здесь, все хорошо, я здесь…». Все его тело продолжало пульсировать, и она гладила его, где могла дотянуться. Он не отвечал, только крепко обвил ее руками. Они некоторое время сидели в тишине, слипшиеся друг с другом. Его дрожь постепенно стихала, тело смягчалось, наливалось расслабленностью. Одри поцеловала его под ухом. — Ты опять засыпаешь? Рафаил откинул голову, чтобы посмотреть на нее: он улыбался. В такие моменты Одри чувствовала какую-то сладостную, но вместе с тем болезненную муку внутри, болезненное навязчивое восхищение, наверное, как у Гренуя, вдыхающего запах Лауры Риши, еще не представляющего, как присвоить красоту себе, как сделать ее, если не вечной, то более устойчивой, как продлить ее. Его улыбка — искренняя, с притаившейся готовностью сорваться в смех, по-мальчишески непосредственная и какая-то удивленная сама себе, удивленная внезапной возможностью быть счастливым и живым — всегда поражала Одри до глубины души. Казалось, будто и к этому она никогда не привыкнет. Слишком, слишком красиво, просто невыносимо красиво — пораженная, сдавшаяся, она прижалась лбом к его лбу, а затем поцеловала эту улыбку. — Когда-нибудь, — сказала Одри, оторвавшись от него. — Я укушу тебя в лицо. — Первая степень каннибализма. В тебе пробуждается нечто древнее и звериное… — Это не каннибализм, если мы с тобой разных видов, — упоминания Зверя смутило Одри. Она мягко высвободилась из его объятий, при этом все-таки чмокнув сморщенный от смеха нос. Она поднялась, прошла в ванную и вернулась с теплой водой в тазу и мягким полотенцем. — Дай-ка, — сказала она, прижав полотенце к его лицу. Смыла пот со лба и висков, остатки ее смазки с губ. Она вымыла его шею, стерла липкие, блестящие следы семени с его груди и живота. Рафаил откинулся на локти, прикрыв глаза, как притомившийся кот. Так же она протерла его внутреннюю сторону бедер, аккуратно дотронулась до мягкого члена. Рафаил вздохнул. — Так приятно, — пробормотал он с тихой, утомленной нежностью в голосе. — Может, я действительно засну. Одри смочила полотенце. Протерла его ноги. — Встань, — она мягко потянула его вверх. Рафаил снова улыбнулся ей так, что внутри все свело от любви, тоски и благодарности. — Я могу сходить в душ, Одри. — Нет, мне надо поухаживать за тобой. После такого… — Это что-то вроде ритуала? — Не знаю. Наверное. Он поднялся, послушный, тяжелый, расслабленный. Одри провела полотенцем по его спине — он выпрямил крылья, чтобы не мешать ей — и по ягодицам. По вмятинам, оставшимся от ее каблуков. Движения ее были почти медитативными — действительно, как обряд. — Прямо брадобрейша при падшем ангеле. — Придумал, — усмехнулась Одри. Когда она закончила, он стоял перед ней чистый, обнаженный и беззащитный. Кожа порозовела от растирания. — Теперь я, — сказал Рафаил, протягивая руку к полотенцу. — Сейчас налью новой воды. — Не надо. Это должна была сделать я. — Не должна была… — Тш-ш. Ложись, — она подтолкнула его к кровати. — А ты?.. — разволновался Рафаил. Она взяла таз с полотенцем, со стола прихватила стакан. В ванной налила воды и принесла ему, растерянно сидящему на постели. — Выпей, — сказала она, заправив волосы ему за уши. — Ты жалеешь? — Конечно, нет, — удивилась Одри. — Пей, милый, ну. — Я тоже хочу позаботиться о тебе. Одри рассмеялась. — Конечно, как иначе. Но это позже, — она допила оставшуюся воду и поставила стакан на столик. — Конечно, я не жалею. А ты? — Не этот вопрос, — быстро сказал он. — Даже не спрашивай его. Я хотел принадлежать тебе так, хочу до сих пор, хочу принадлежать по-разному… Лучше спроси, как сильно понравилось — но тут придется подождать, Одри, у меня в голове каша. Все перемкнуло. Еще скажу какую-нибудь банальность. Одри уже привычным движением перелезла через него, чтобы лечь у стены. Места все равно было мало, Рафаил привычным жестом подтянул к ней свое крыло, которое было теплее, нежнее любого одеяла. Они снова, как сказал Рафаил, хорошо сложились друг с другом. Одри уткнулась ему в шею. — Я иногда до сих пор переживаю, что скажу тебе какую-то банальность, — призналась она тихо. Она почувствовала, как Рафаил покачал головой, возмущенный ее словами. — Приятнее того, что мы с тобой сегодня делали, только слушать тебя. Говорить с тобой. Шепфа, — усмехнулся он. — Нет, решительно, сегодня от меня какого-то откровения ты не дождешься. Я так и буду мямлить. — Ты не мямлишь, — возразила Одри. Рука Рафаила ласково прошлась по ее плечу, ключицам, груди. — Особенно сейчас… — Ты спросила меня раньше… Мог ли я представить. Нет, Одри, не мог, даже мечтать не мог, я не мог знать, как это может быть хорошо. Не было ни малейшего представления. Одри поняла, о чем он. — И у меня не было. Но они больше об этом как будто бы не грустили. Рафаил был прав. Это уже неважно. Думать о том, что этого могло вообще не случиться… Нет, она больше не вернется к этому. Сквозь белоснежные перья ее взгляд скользнул на туфли — семя все еще блестело на коже в серебристом свете из окна. Почти торжественно. — Спокойной ночи, мой ангел, — сонно и счастливо пробормотала она. — Я люблю тебя, Одри. Перед тем как заснуть, Одри снова обратилась к Богу. «Спасибо тебе, Господи, — подумала она уже с искренним и теплым чувством. «Спасибо, что дал ему плоть, спасибо, что дал ему выбрать. Теперь он будет жить. Независимо ни от чего, Боже, независимо от твоего плана, он будет жить. Не волнуйся. Я позабочусь об этом. Аминь».