...

Русалка должна грезить о принце. Русалка должна грезить о принце? Кому должна? Зачем должна? Столько вопросов – и ни на один из них не желают отвечать. А Лэире ведь и правда интересно: что такого великого сделал для нее этот принц, пока даже не знающий о ее существовании, что она должна о нём грезить? Сёстры одна за другой обретают ноги – Лэира наблюдает, как они ступают по мокрому песку, и знает, что никогда уж не увидит их вновь. Это печально до нестерпимости – и до нестерпимости же несправедливо. А на все вопросы ответ один: русалка должна грезить о принце. Да таким тоном, будто это само собой разумеется, будто Лэира обязана удовлетвориться этим ответом на всю оставшуюся жизнь и вмиг перестать скучать по ушедшим на сушу сестрам. Лэире объясняют, точно ребенку малому, что сёстры вышли замуж за своих возлюбленных, что те будут их каменьями драгоценными осыпать да на руках носить, что обрели они бессмертные души – дар, данный одним лишь людям – и через шесть-семь десятков лет окажутся в лучшем мире. Вопросы от этих объяснений не иссякают, лишь новые появляются. Счастливый ли их брак на самом деле – как узнать? Впрямь ли даны теперь сестрам бессмертные души? Ведь не достанешь, не посмотришь, не проверишь… И отчего все твердят, что не даны они русалкам? Душа – ее ведь не пощупать, не увидеть… Вдруг и у русалок – есть? И к чему тогда принцы, больно разрезанный надвое хвост (Лэира всякий раз содрогается, вспоминая, как корчились в агонии сёстры), меньше века земной жизни вместо отпущенных трех подводной? А даже если и нет у русалок бессмертной души – правда ли лучший тот мир, куда она открывает дверь? Будто бы воротился кто-то с той стороны смерти да рассказал… но нет ведь, никто не возвращался, никто не рассказывал – такую легенду из уст в уста бы передавали, а над Лэирой лишь посмеиваются снисходительно: богатая у тебя, мол, фантазия. Так много, много вопросов… Мать и отец говорят – слишком много. И Лэира читает меж строк, что они предпочли бы, чтоб вопросов этих не было вовсе. И думает, что их было бы меньше, если б на них отвечали. А отвечают лишь одной-единственной фразой: русалка должна грезить о принце. Ясней не становится. Становится лишь злей. Всё больше времени Лэира проводит в одиночестве – размышляя, путешествуя, наблюдая за жизнью сияющих золотистых рыбок, что прячутся от людей на самом дне (Лэира чувствует смутно, что прячутся они не зря, хоть и не понимает, почему), ярких разноцветных кораллов, что, кажется, медленно-медленно растут прямо на ее глазах, утонченных прозрачных медуз, с обаятельной заносчивостью поднимающих и опускающих свои изящные пышные юбки, похожие на те, что носят знатные человеческие девы из бабушкиных рассказов. Лэира смотрит, восхищается и думает. И не слишком хочет появляться дома. Родители не нарадуются: думают, дочь наконец приглядела себе зазнобу средь людей и теперь робко наблюдает за ним, прячась за прибрежными скалами, да ждет с замиранием сердца, когда же он снова выйдет на берег. Думают с радостью и затаенной тоскою, что близок час, когда Лэира без сожалений обменяет хвост на ноги ради своего нареченного. Лэира уже знает, что единственный, кому она дозволит быть своим нареченным – океан. Знает, что этого не примут. Знает, что ей всё равно. Океан примет ее всегда.