Часть 1.

— Что это? — Стекло. — А под ним? Стекло подвинули с неизвестным хрустом. Пальцам Эммы позволили коснуться чего-то хрупкого, щекотящего, что могло рассыпаться под спиралями мягких подушечек. — Это бабочка. Ни почувствовать, ни увидеть. Глупость ведь. *** Ее щеки коснулись. Острый запах лака для ногтей, полосатых карамелек и ментола. Эмма осторожно перехватывает знакомую руку: кожа шелковая, но твёрдая, словно пуанты балерин. Наощупь, наманикюренные ноготки такие же гладкие, как кусочек виниловой пластинки. Это Вивиен, Его сестра. — Привет, дорогая! Не скучаешь? Что это у тебя? С позволения - короткого кивка, островок шершавой бумаги выскальзывает из-под рук. Шуршит. Фотобумага же такого звука не издаёт. Но полароидные квадратики, как пестрые плитки, отколотые в ванной, шелестят в руках Вивьен. Работница кабаре смотрит на них, но ничего не видит: все размазанное, тёмное, скрытое. Целая стопка поларойдов, толщиной с дамский кошелек, и на краю каждого продавленные беспорядочные точки, словно выдавленные иголочкой. Вивиен молчит какое-то время, перебирая на вкус слова, чтобы они не оказались слишком горькими. — Милая, мне кажется, твой талант лучше раскроется в другом хобби, помимо фотографии. Эмма вдруг улыбается, наклоняя голову в сторону голоса, но Вивиен вдруг продолжает. — О, а это же Алексанр! Похоже на его щёку, по крайней мере, и рыжее пятно смазанное - волосы.. — Там его смех. Улыбка Эммы теплеет. Не поворачивая головы, она касается пальцами первого попавшегося снимка, обводит продавленные точки. — А это утро в местном парке, было тепло и пели птицы. Кстати, в тот день я впервые встретилась с вами. — Да, до сих пор помню тот поцелуй. — Это было недоразумение. — Ну конечно! Ну ты так прикрыла глазки, носик вверх и сидела, точно ждала поцелуя. Знаешь, не в обиду, дорогуша, честно, но, кажется, мой брат более слеп, чем ты. Эмма тихо рассмеялась, а работница кабаре лишь хлопала глазками. Виви так часто делала это, что тушь скатывалась в комочки на ее длинных ресницах. Нащупав однажды их на чужом лице, Эмма чуть непонятливо нахмурилась, осторожно перетирая в пальцах тушь, а девушка лишь защебетела : Ну, милая, не всех природа одарила такими ресницами, как у тебя! Виви снова оглядела сидящую перед собой, что бережно складывала снимки обратно. Сатиновые плюшки мирно посапывали в виде горошинок на полупрозрачных перчатках. Вивьен вдруг обхватила ладони девушки в свои, поднося на свет, чтобы разглядеть их внимательно. — До чего же прелестно! Никогда бы не подумала, что у этого дурачка такой изящный вкус, он с тобой как с куколкой, все наряды подбирает! Ой, ты извини, родная, мне пора идти! Ягодная помада, наверняка заметным следом, громко приземлилась куда-то в щёку и Виви упорхнула. Громко. Очень громко. Каемка хрустального бокала на ножке скучающе визжала. Высокие стулья скрипяще снимали лак с полов, когда их неосторожно двигали. Щелчки зажигалок, из тех вылетали маленькие искорки, и все в итоге трещало, как огромный костер. В такие моменты ощущаешь себя летучей мышью, сходящей с ума от неизвестных звуков, вспышек, и миллиона разных запахов. Полароидный квадратик беспокойно скользит в руках. Вдруг большая тень наплыла с неспешными шагами, и Эмма подняла лицо, на которое больше не проливался обжигающий свет накаленных ламп, откуда-то сверху. Это Он. Он — Поверхность металлической  зажигалки, полицейской фуражки, красного мустанга, тяжелых наручных часов (они тикают так громко и ровно), кожаных перчаток, кружки крепкого кофе со сколотым краем, гладких пуговиц униформы, и флакончика духов, которые даже если прикрыты массивной крышечкой, источают аромат сандала и мокрого кедра. — Извини, надеюсь, я не заставил тебя ждать. Улыбка снова возвращается к ней.