* * *

      У Дилана дрожат ребра.       У меня дрожат ребра.       У Дилана под кожей будто что-то шевелится.       У меня под кожей будто что-то шевелится.       Я не понимаю, кто я и что я, когда в мою голову приходит осознание:       В Лаки Чармс все носят кожаные маски. В Лаки Чармс все фальшивые и ненастоящие.       Об этом никто не знает, но, засыпая, я постоянно резко распахиваю глаза, чтобы попытаться подкараулить момент, когда реальность вокруг начнет трескаться, а по картинке передо мной поплывет рябь из разноцветных помех. Но этого не происходит. Наверное, я просто не попадаю в тайминг.       Я догадываюсь, но молчу об этом.       Я трогаю холодные Лололошкины руки. Вгрызаюсь в его запястья своими пальцами так сильно, чтобы почувствовать трепыхания его вен, а он с опаской на меня посматривает.       — Что с тобой, Дилан? — взволнованно говорит он.       Я отвечаю, что со мной — ничего. Натягиваю на голову колючую черную шапку и напоминаю, что вот-вот сюда заявится Карл, потому что на часах уже восемь ноль-ноль. Как по сценарию.       Со мной — ничего. И это «ничего» нельзя помыслить, потому что его не существует.       В Лаки Чармс солнце светит неестественно ярко. В Лаки Чармс у всех клеверов на зеленом газоне по четыре лепестка.       Если я мыслю — я существую? Существовать — это значит «жить»?       Нет.       Я всегда откладываю эту мысль в дальний ящик, стараюсь и вовсе перетащить в корзину на воображаемом рабочем столе. Когда я думаю об этом — у меня греется мозг. Лололошка кладет холодную ладонь на мой лоб, шепча, что у меня тепловой удар, кажется.       Идиот, сейчас же осень.       Я готовился, знал. Замечал.       Дилан готовился, знал. Замечал?       — Ты теперь заболел по-настоящему? — Лололошка грустно улыбается, будто насмехается. Я молчу. Не могу ему сказать, что болею совсем по-другому.       И я болен уже давно. С тех пор, как он поселился в общежитии, с тех пор, как он притащил Абилку. Меня бьет озноб, а под кожей определенно что-то шевелится. Я слышу шум в ушах — похоже на то, как работает вентиляция в игровом ноутбуке.       Я хочу перегрызть себе вены, чтобы убедиться, что это абсурд.       Дилан хочет перегрызть себе вены, чтобы убедиться, что это абсурд.       Я спрашиваю у Лололошки, чувствует ли он, как бьется мое сердце. Жестко хватаю запястье, прижимаю к своей груди его ладонь и дышу. Вдох, выдох. Вдох, выдох. Тудум. Тудум. Тудум.       — Бьется, — осторожно произносит он почти шепотом. В ночной тишине тикают часы и шумит оставленный на столе ноутбук.       Я не верю ему. В Лаки Чармс никому нельзя доверять. Там дергается что угодно, но не сердце.       Мои вены — это синие провода.       Откуда я это знаю?       Как быть живым, когда ты даже не знаешь, каково это — «быть живым»?       Быть живым. Быть живым.       Быть живым.       Плюхаюсь на кровать и скрещиваю ноги. Колени моментально издают хруст, больше напоминающий скрип кукольного шарнира. Я хмурюсь. Я чувствую, что под кожей что-то ползет, я определенно это чувствую прямо сейчас, будто электрический импульс медленно поднимается по проводу. Меня бьет током, когда Лололошка садится рядом и касается моего предплечья.       — Ой! — он шарахается в сторону. Испугался.       Между нами — статическое электричество.       После нашего похода в подвал я окончательно убедился в своих догадках. Я чувствую себя обескровленным, обескоженным и обесчувственным.       Должно быть, если внести изменения в свой код, я докажу ему. Я докажу, что я действительно ненавижу просыпаться в шесть утра.       Дилан ненавидит просыпаться в шесть утра.       Я докажу, что чувствую себя счастливым, когда запускаю пальцы в мягкую черную шерсть. Я докажу, что нервные окончания на подушечках пальцев — именно мои.       Я опускаю взгляд, грустно наблюдая за тем, как он теребит свои руки.       Во всем есть свои плюсы. Железу не бывает больно?       Я спрашиваю:       — Железу не бывает больно, не так ли?       Лололошка долго молчит. Поджимаю губы, поднимаю свою правую руку на уровень глаз и будто стараюсь выжечь взглядом клеймо прямо на коже, рядом со следом от моих зубов в виде полумесяца, что не проходит уже четвертые сутки.       Что бы я там запечатлел?       — Дилан, ты… Ты автоматон…       Не самые романтичные слова для шрамирования, но чтоб просыпаться и помнить, что ты есть — вполне кстати.       — Да, получается, — пожимаю плечами, опуская руку и все еще грозно на нее поглядывая.       — Ну как же это, как это может быть реальностью? — я улавливаю легкую дрожь в его голосе — будто чайная ложка в чашке в момент землетрясения мелко стукается о стенки.       Лололошка все же с трудом может в это поверить.       — Брось, — отмахиваюсь. — Пока ты будешь бесконечно об этом думать, тебе будет слышно, как скрипят во мне шестеренки.       Лололошка смотрит обескураженно. Он явно не понимает, почему я так спокоен, но он просто не знает, что это самое знание я добыл сам, экспериментальным путем. Я точно больной. Бракованный.       Я хотел перегрызть ему вены однажды, чтобы проверить, совпадают ли наши внутренности.       Дилан хотел перегрызть ему вены однажды, чтобы проверить, совпадают ли их внутренности.       Хорошо, что удалось обойтись мирным путем. Я брезглив до мозга костей. Вернее, до процессора стали.       Лололошка льнет ко мне, утыкаясь лбом в плечо. Не отстраняюсь. Знаю, что ему нужно время на то, чтобы его мозг обработал информацию, поступающую со зрительного, слухового и обонятельного нервов. Вообще это должно происходить быстро, примерно за тринадцать миллисекунд, но Лололошка особенный. В Лаки Чармс он точно особенный.       Потому что живой.       Его пальцы сжимают рукав моей толстовки, а затем заползают под ткань и копошатся там, трогая кожу. Сильно ущипнув, он ожидает моей реакции, поднимает на меня взгляд. Я дергаюсь, морщусь, думаю, что чувствую боль. А потом понимаю, что во мне эта рефлекторная реакция заложена строками кода.       Менять характеристики своей личности программой — это как проводить операцию на мозге самому себе. Главное только случайно не сделать лоботомию.       Но мне совсем не больно. Лишь горячо, как в солнечном ядре.       — Дилан… — сипло произносит он, теперь слабо царапая мою руку короткими ногтями. На них — облезлый по краям черный лак. — Но ты же чувствуешь?       — Что чувствую?       — Ты же любишь Абилку?       Чувствовать — это как? Как я пойму, что именно чувствую, а не думаю строками кода, вшитыми в мое сознание?       — Когда человек любит, — продолжает Лололошка, — он заботится, переживает. Кормит… — на последнем слове он, будто что-то осознав, тушуется.       — Не думай о всякой херне, конечно я ее люблю.       Лололошка крепко стискивает мою руку своими влажными холодными пальцами. Он слабо улыбается, чувствуя мое тепло, а потом машет головой. Абилка запрыгивает к нам, топчется лапками по одеялу, едва выпуская коготки и оставляя заметные зацепки на ткани. Она тоже трется об меня усатой щекой и мурлычет.       Я думаю о том, как сидел около больничной койки и считал, сколько раз в минуту Лололошка делал вдох. Его грудь, скрытая под одеялом, вздымалась почти незаметно и очень редко.       В тот момент у меня ныло нечто, заменяющее сердце. Мне было больно думать о том, что он может не проснуться.       Мне было больно.       Дилану было больно.       Нет, больно было именно мне.       — Будешь тартар? — застенчиво предлагает Лололошка. Я киваю. Не отключил себе чувство голода только ради этих слов.