Ты — чудовище, я — чудовищней

Энджел спрашивает, когда Валентино будет его пиздить. Взъерошенный, насупленный, озлобленный, как загнанный в угол щеночек, которому удалось улизнуть от живодёров. Даже в удобной пыльной одежде, без макияжа и украшений, искренний в своём отвращении как никогда он сексуален. А может и благодаря этому. Непокорность в шлюхах как правило Валентино раздражает. Не можешь засунуть своё мнение себе в зад и занять рот полезным? Добро пожаловать на свалку отбросов общества. Спасибо, следующий или следующая. Но есть редкие, но меткие исключения вроде Энджела. Бунтарский вечный огонь в глазах, неукротимая страсть. Такой не сломать: надавишь, согнёшь, растопчешь практически в пыль, и после он всё равно восстанет как Феникс. Обворожительный в своей непокорности и юношеском максимализме. Надоест когда-нибудь опускать наглеца с небес на землю? Пока не надоедает. — Иди сюда, — затягиваясь своими привычными сигаретами, Валентино хлопает по дивану рядом с собой. Давить морально бывает эффективнее, чем наказывать физически. Энджела по большому счёту так вообще бесполезно пиздить. Синяки заживут, ссадины затянутся, кости срастутся, и урок придётся повторять заново. Только если как следует надавить, он хоть что-то понимает. Но сейчас упрямится до последнего: молчит и, хоть и не отводит взгляд, подтягивает ноги к груди, забираясь ботинками на сиденье, надавливая низким широким каблуком на обивку. Порвёт — получит, хотя и без этого есть за что его наказывать. Он чертовски красив в своём упрямстве. Сжать бы тонкое горло, и не выпускать, пока взгляд не остекленеет, пока напряжённое тело не станет послушным и податливым. Иногда Валентино кажется, что древние греки придумали Аполлона с мальчиков вроде Энджела. Молодые, прекрасные, совершенные во всём, за что не принимаются. И все двери перед ними открыты, и всё им по плечу. Но бог на то и бог, чтобы быть совершенным всегда, а ослепительно красивые мальчики неизбежно спотыкаются, расшибаясь до кровавых ссадин и получают важные жизненные уроки. Мир не всегда крутится вокруг них. Вообще никогда не крутится. Удача дело эфемерное, и думать, что она не отвернётся никогда — крайне наивно. Когда-нибудь Энджел повзрослеет и усвоит это, но не сегодня. — Мне повторить второй раз? — Валентино перебирает пальцами в воздухе. Всегда, в любой момент можно вытащить из воздуха цепь и дёрнуть. Опции "отказаться" не предусмотрено. Но так не интересно. И не поучительно. Возможность поступать правильно — важная часть обучения. Валентино выдыхает дым в сторону Энджела, и он, вместо того, чтобы развеяться по всему пространству салона, плотным потоком устремляется Дасту в лицо, пробираясь в ноздри, забивая горло, щекоча внутренности. Это ещё не наказание. Напоминание о том, что следует за непослушанием. Энджел ломается меньше минуты: потом поднимается со своего места, пригнув голову и, придерживаясь за потолок, медленно пробирается вглубь салона, к нему. Когда светлая макушка оказывается в зоне досягаемости, Валентино сгребает светлые пряди в кулак, бесцеремонно тянет на себя и ниже, не давая Энджелу сесть самому. Даст падает на колени, упираясь нижними руками в диван и его колено, верхними хватается за спинку сиденья, в попытке сохранить равновесие. Снова озлобленный взгляд снизу вверх, снова сжатые зубы, снова этот вызов, который нельзя оставлять не отвеченным. Короткий хлесткий удар по щеке заставляет Энджела дёрнуться, в разноцветных глазах наконец-то мелькает страх, и для Валентино этого достаточно, чтобы дать своему золотому мальчику передышку. Продолжив тянуть за волосы, он разворачивает его, и расслабляет руку в локте, чтобы он мог подняться и сесть рядом. Натянув пряди крепче и заставив Энджела прижаться затылком к его плечу, нижнюю руку Валентино просовывает вперёд него, коротко бьёт его по щеке снова и снова, пока тот жмурится и бессильно пытается отвернуться. — Ну вот скажи, пожалуйста, зачем меня бесить? Почему нельзя сразу сделать то, что тебе велят? Вопрос, разумеется, риторический. Сутенёр не рассчитывает, что у Даста найдётся хотя бы подобие вразумительного объяснения своему поведению. Дождавшись, пока Энджел начнёт всхлипывать, перестанет вертеться в попытке избежать ударов и смирится с необходимостью подставить щеку, как завещал Иисус, Валентино оглаживает наверняка вспыхнувшую от шлепков кожу и, отпустив волосы, касается коротким сухим поцелуем макушки. Прелесть кнута и пряника в том, что их очень легко чередовать и совмещать. — Я за каждую пулю из тебя душу вытрясу, — обещает он, пригладив его по голове. Энджел снова дёргается под его прикосновением, безумно раздражая. Неблагодарный, самодовольный мальчишка. Но, если признаться, Валентино удивлён, что ему хватило яиц для выстрела. Даст может дерзить, убегать, врать, злословить за его спиной, но он всегда знал и знает, насколько он слабее. И этот манёвр, от которого он успел поостыть за прошедшие несколько часов, по-своему Энджела красит. Унижение от двух Грехов простить сложнее. Это выходит за рамки отношений между ними двоими и имеет последствия. Его увлечение Энджелом, иррациональное, часто мешающее, не должно вредить репутации и работе. Тем более, что речь не о нём, речь о всех "Ви". — Ты правда думал, что Вельзевул и Асмодей смогут тебя защитить? — наклонившись, Валентино выдыхает ему в лицо последний от этой сигареты клуб дыма, и, развернувшись, припечатывает окурок о шею Энджела, заставляя того вскрикнуть. К сигаретному дыму примешивается запах палёного меха. — Тебя и твою подружку? — оттолкнув Даста носом в сиденье, Валентино щёлкает зажигалкой снова, немедленно затягиваясь следующей сигаретой. То ли случайно, не совладав с координацией, то ли намеренно, от бессильной злобы, Энджел попадает каблуком по лодыжке. Ощутимо. Даже больно. Валентино морщится и, наклонившись, ловит его щиколотку, болезненно выкручивая, но укладывая к себе на колени. — Тебе придётся отпустить Черри, — приподнявшись на локтях, Энджел оборачивается. Валентино невольно любуется этим ракурсом "сзади". Дёргает за щиколотку, пытаясь сбить равновесие снова. Даже не в качестве наказания, просто ради собственного удовольствия. Вцепившись в обивку, Даст удерживается, обламывая сутенёра ещё и в этом. — Я пообещал Вельзевул не держать её силой, не принуждать к подписанию контракта, не задействовать в съёмках против её воли. Но если она сама на меня кинется это будет самозащита. Энджел рвано выдыхает и отворачивает лицо куда-то в сиденье. Так отчаяние выдают только вздрагивающие плечи. Этого мало, и Валентино выкручивает ему лодыжку, вынуждая развернуться. — Я накажу тебя у неё на глазах. Полагаю, это поможет выучить, что тебе от меня не сбежать, и никто, даже сам Люцифер, тебе не поможет. Вместо того, чтобы огрызнуться, Даст обмякает, уставившись куда-то в потолок лимузина. А он ведь даже не принял дозу. Сломался так быстро. Так легко. — Она ведь не смотрела фильмы с твоим участием? Не была на твоих выступлениях? Это ведь очень опасно — не знать, с кем дружишь, ради кого жертвуешь собой. Думаю, стоит открыть ей глаза. Щиколотка в его руках дёргается, Энджел резко садится и подаётся вперёд, но ударить у него так и не получается. Слишком уж неудобная у него поза. Чего не скажешь об оверлорде, и он тушит вторую сигарету над краем кожаного сапога, удерживая бедро Энджела двумя руками и не давая вырваться. Бунт, вспыхнувший когда речь зашла о подружке Энджела, не подавлен окончательно. Лицо порноактера искажает гримаса, похожая на ту, когда он решился спустить в своего хозяина шесть пуль. Даст уже шарит в складке пространства в поисках автомата, но Валентино пресекает эту попытку, заставляя его обжечься. — Не в этот раз, сученыш, — в какой момент у его игрушки вообще появился собственный арсенал? Валентино спихивает его на пол лимузина и ставит сверху ногу, не давая развернуться или подняться. Тепло и мягкость тушки порноактёра ощущаются даже под плотной подошвой с высоким каблуком. Не отказывая себе в удовольствии, сутенёр ведёт сапогом выше, давит между лопаток, но полностью себя контролирует: бессилие ранит хуже боли. Осознание, что оверлорд даже не приближается к грани своих физических возможностей, чтобы позволить себе делать с Дастом что угодно, окончательно проламывает плотину самообладания Энджела. Валентино наклоняется вперёд, давит сапогом сильнее, чтобы лучше рассмотреть как продавший ему душу грешник начинает реветь, размазывает слезы по щекам и кусает губы, пытаясь сдержаться перед ним, и рыдает ещё горше от того, что не в силах совладать с собой. Мыском сапога Валентино ведёт выше, аккуратно, чтобы не подпортить шкурку Энджела раньше времени каблуком, он толкает его в висок, заставляя повернуть лицо и посмотреть на себя. — Не смей даже думать, что можешь мне перечить. Усвоил? Ответа не следует, и оверлорд давит каблуком на чужое плечо, пока мягкая плоть не продавливается практически до кости. Энджел вскрикивает новому синяку, что будет сходить с него неделями, и хватая ртом воздух наконец выдавливает между несдерживаемыми всхлипами боли и отчаяния: — Да, Валентино. Успокоившись, сутенёр напоследок пинает его от себя. Энджел приподнимается, садится прямо на полу, поджимает к себе ноги и, обхватив их, пытается перестать рыдать, всё чаще размазывая по щекам слёзы. Он не смеет или не хочет вернуться к нему на диван рядом. Не смеет и отползти дальше. Просто замирает в неудобной позе, как может игнорирует тряску лимузина и просто ждёт. Он очень красив сейчас, с мокрыми от слёз щеками, униженный и послушный. Разумеется, Валентино сообщает ему об этом: — Ты очень нравишься мне таким, детка. Рыдания Энджела не утихают и не усиливаются. Он просто затравленно поднимает на него взгляд, открывает рот, и, прежде чем ответить, заикаясь хватает воздух. — Да, Валентино. Никакого сопротивления. Никакой злости. Рот сутенёра расплывается в улыбке. Ехать им довольно долго, даже несмотря на то, что водитель лимузина вжимает педаль в пол, а желтоватый пейзаж Чревоугодия за окном сменяется на алые всполохи Гнева. Энджел никак не успокоится. Спровоцированная истерика уже не может закончиться сама по себе, а Валентино начинает скучать от рыданий. — Всё, — он выпускает в сторону Даста дымное сердце, — успокаивайся, детка. Разумеется, одного приказа не достаточно. Валентино прекрасно понимает, что Энджел не в состоянии взять себя в руки. Глубоко внутри мелькает затаённое любопытство: как выглядит следующая стадия отчаяния? Оверлорд решает, что узнает потом. — Налей себе и мне выпить. Давай. Не вставай с колен, — рыдания Энджела, получившего указания и отвлечение, становятся глуше, пока порноактёр довольно ловко подбирается к мини-бару — впрочем, в этом нет ничего удивительного, ему не привыкать сбивать в кровь колени, так что перемещение по салону автомобиля можно назвать лёгкой прогулкой. Руки Энджела дрожат, когда он кидает вопросительный взгляд на Валентино, добравшись до бутылок. — Что хочешь, — оставляет ему право выбора оверлорд и даже перестаёт курить, чтобы не закрывать себе обзор. Энджел останавливает свой выбор на виски, разливает его по двум бокалам, придерживая бутылку сразу тремя руками, но, когда берётся за щипцы, чтобы добавить холодные камни, сводит все свои старания на нет, случайно сбивая один из бокалов на пол. Стекло предательски звенит, рядом с Энджелом растекается лужа дорогого алкоголя, огибая куски стекла как архипелаг островов в океане. "Красиво" — сказал бы какой-нибудь художник, но Даст только вскрикивает, обхватывает себя нижней парой рук и снова оборачивается на Валентино. Оверлорд неспеша затягивается, растягивая ожидание наказания, и потом пожимает плечами: — Это всего лишь бокал. И всего лишь виски, кексик. Рыдания Энджела, переключившегося на наливание алкоголя, подуспокаиваются. Он кивает, достаёт третий бокал и, дожидаясь окрика, что свою порцию он только что разлил, наполняет его заново, так и не дождавшись. В этот раз ему удаётся разложить камни. Он держит в двух руках по бокалу, и двигает коленями по полу обратно. Дождавшись, пока он преодолеет почти треть расстояния, Валентино лениво добавляет: — Бутылку тоже прихвати. В заплывших от слез глазах мелькает злость, ещё недостаточная для новой волны сопротивления, но которой вполне хватает для того, чтобы констатировать несломленный дух. Улыбка Валентино становится шире, пока он наблюдает за тем, как двигаются бёдра Даста, вынужденного елозить на коленях обратно к бару и возвращаться к нему. В этот раз, когда Энджел приближается, Валентино снова сгребает его за волосы и тянет на себя, так что виски едва не проливается, но в этот раз он всего лишь целует его, наклонившись к нему с сиденья и прижав за затылок двумя руками. Он не встречает сопротивления, и Даст даже пытается отвечать на поцелуй: слишком вяло, чтобы появился хотя бы намёк на страсть, что он способен демонстрировать в фильмах, но попытка засчитывается. — Хороший мальчик, — подтверждает Валентино это вслух, оглаживает его когтями по щеке, не давая отвести взгляд, — я становлюсь сам не свой, когда тебя нет рядом, Энджи. Выпьем за то, чтобы ты всегда был дома. Новая версия контракта позволяет Энджелу жить вне студии. Но это не значит, что он будет жить где-то ещё. Для этого нужны деньги, и Валентино запросто может оставить крошку без гроша, если захочет. Это сложнее и опаснее — Дасту придётся добираться до студии и возвращаться обратно, не рассчитывая, что сутенёр выдаст ему под такую выходку личного шофёра и охрану. Ну и конечно, мало кто из арендодателей в Гордыне захочет вообще свзязываться с Валентино. Но одно воспоминание о контракте и условиях его переподписания бесят. Забрав у Энджела из рук один из бокалов, Валентино не показывает своей злости, опустошая его до дна, и взглядом велит порноактёру тоже выпить за провал своего побега. Даст запрокидывает голову, так же резко вливая в себя содержимое и, не дожидаясь приказа, наполняет оба бокала. Ему хочется быстрее накидаться, чтобы хоть как-то выносить эту нескончаемую поездку, и Валентино не запрещает, но свой наполненный бокал оверлорд отставляет на подстаканник, и тянет Энджела за плечи вверх, к себе на колени. — Но ведь всё было хорошо, детка? — от этой его фразы Даста передёргивает, но Валентино слишком увлечён тем, чтобы мять его бёдра и расстёгивать пиджак, — ну вот зачем, зачем тебе потребовалось сбегать? Теперь мне придётся тебя наказать. Оверлорд вздыхает так, словно у него нет выбора. Энджел заводит руки за спину, давая себя раздеть, но Валентино спускает пиджак только ниже локтей, оставляя порноактёра скованным своей же одеждой. Запрокинув голову, Энджел не отвечает, но подставляет для поцелуев, больше похожих на укусы, шею. Валентино смягчается только слизывая с его щёк подсохшие дорожки слёз, и почти сразу же трётся отвердевшим пахом о ягодицы Даста. — Можно мне взять смазку? — почти равнодушно уточняет Энджел. Он соблюдает правила игры, оставляя руки за спиной, но качает бёдрами, притираясь к Валентино в ответ и выгибается, подставляя грудь. Только его лицо остаётся отрешённым, выдавая, что все его телодвижения — выученная игра профессионала, а не искреннее желание. — Возьми, — соглашается Валентино, дёргает пиджак вниз, освобождая Энджелу руки для манёвра, и начинает расстёгивать шубу. Насиловать шлюху насухо — удовольствие так себе для обоих, а наказание можно выбрать и поприятнее. Где в лимузине лежит смазка, Энджел знает очень хорошо. Не сползая с колен сутенёра, он наклоняется к неприметному ящику под сиденьем, вытаскивает тюбик, и приподнимается только для того, чтобы снять с себя штаны, куда меньше подходящие для секса в машине, чем платья или юбки. Но Валентино ловит его за запястье, останавливая, оглаживает от горла до живота, расправляя примятый одеждой пух. — Можешь не торопиться. Выпей ещё. Папочка даст тебе "пыль", если хочешь. Энджел не раздумывает над ответом совсем. — Хочу. Сутенёр вытаскивает из кармана пакетик с заветным белым порошком. Под жадным взглядом Энджела он бросает щепотку, потом вторую в предназначенный ему бокал виски и размешивает пальцем. Мокрый же палец он снова погружает в пакетик с "ангельской пылью", и, когда на него налипают кристаллы наркотика, проталкивает его Энджелу в рот. Язык порноактёра послушно обволакивает, даже дразнит, щекоча у самой ладони, когда Даст берёт как можно глубже. Валентино расстёгивает ширинку, и в том же темпе оглаживает член, но ладонь порноактёра очень быстро меняет его собственную. Сутенёр позволяет ласкать себя, выдавить на всю длину смазку и расстегнуть пуговицы на жилете. Удерживая бокал с виски, он наклоняет его над Энджелом, заливая смешанный с наркотиком алкоголь сверху. Камни, нужные для эстетики и охлаждения, но совершенно бесполезные для такого времяпрепровождения, мешают всему содержимому бокала оказаться у Даста в глотке, и виски стекает по его подбородку, шее и груди, возвращая порноактёру вид бывалой шлюхи. Это заводит. И Валентино слизывает капли со своей игрушки, то и дело зажимая тонкую кожу под пухом зубами. Когда он поднимает взгляд, зрачки Энджела абсолютно расширены, и улыбку на нём не отличить от настоящей. Как хорошая шлюха, Энджел сам насаживается на член, игнорирует боль и дискомфорт. Валентино приходится ему помочь совсем чуть-чуть: придержать за ягодицы, чтобы удачнее распределить вес, не дать тюбику со смазкой свалиться с сиденья, сдержать темп в самом начале. Это могло бы быть быстро и коротко, если бы сутенёру была нужна всего навсего разрядка, но он сосредотачивается на том, чтобы дать Энджелу постараться для него. Он ведь обещал быть хорошим мальчиком. Только когда Даст начинает терять в темпе, уставая, Валентино вытаскивает из шлиц расстёгнутый ремень. Хорошо знакомый с этим предметом гардероба, Энджел вздрагивает, на мгновение теряя улыбку даже под "пылью", но сутенёр не собирается его бить. Он затягивает ремень на шее Энджела на манер ошейника — не метафизический поводок, появившийся с контрактом, а что-то более осязаемое, подходящее моменту. Накрутив конец ремня на руку, Валентино затягивает самодельную удавку, заставляя Энджела задыхаться, и, приподняв Даста над собой, он вдалбливается в него сам, доводя себя до пика. — Да, папочка, жёстче, — молчавший до этого времени Энджел, видимо, словивший новый виток прихода от недостатка кислорода, шёпотом хрипит грязные фразочки из своего арсенала, и Валентино не может не признать, что они нравятся ему — все до единой. Это становится последней каплей, и он кончает в Даста, оставляя следы когтей на его бедре. На удовольствие шлюхи ему плевать, и, когда возбуждение наконец отступает, он бесцеремонно спихивает Энджела с колен на пол. Не потрудившись вернуть себе одежду, первым делом Даст тянется к отставленной бутылке. Пьёт виски прямо из горла, закашливается и прикладывается снова. Валентино разрешает. Валентино закуривает и, потрепав Энджела по макушке, даёт сделать несколько затяжек ему. Телефон, до этого отложенный, вспыхивает очередным всплывающим уведомлением. До второго раунда папочке нужно будет поработать. Но он всё равно лениво демонстрирует Энджелу, как скучал, давая устроиться у себя между ног, привалиться щекой к колену и прикрыть глаза. Он даже рассеянно гладит его по голове, пока просматривает черновые варианты афиш, графики будущих релизов, сметы новых проектов. К моменту, когда лимузин въезжает в Пентаграмм-сити, эффект от "пыли" сходит на нет, но Даст успевает нажраться. Блудный любимчик сутенёра успевает вылакать бутылку почти в одно лицо, и, что самое главное, Валентино не возражает. Черри, всё ещё запертая в гримёрке Даста, принца на белом коне, конечно, не ждёт, но вряд ли в планы Энджела входило воссоединение с подругой именно в таком виде. Думал ли он вообще об этом? Валентино гадает, что прячется в хорошенькой головке, за подбородок заставляя Энджела сфокусироваться на себе. — Мы почти приехали, одевайся, сладенький. Впрочем, кто из сотрудников студии там что не видел. Кто в Пентаграмм-сити там что не видел. Он мог бы прогнать Энджела абсолютно голым по всему городу, и шоу получилось бы знатным, но бесплатным, вредным для репутации, как сказал бы убийца-веселья-Вокс, и бессмысленным с точки зрения унижения. Подобный незабываемый опыт Даст бы наверняка пережил. — Добро пожаловать домой, — Валентино выходит из лимузина, когда шофёр открывает ему дверь и, не давая Энджелу вылезти самому, выволакивает его за плечи из автомобиля. Хотя бы часть порки должна быть показательной. Никто не смеет ему перечить. Никто не смеет нарушать контракт. Никому от него не сбежать. Любопытные взгляды провожают их и до башни "Ви", и сопровождают внутри вплоть до гримёрки Энджела, но все наблюдатели спешно отворачиваются, как только оверлорд смотрит на них. Он провожает Даста прямо до точки назначения, отчасти помогая ему идти, потому что ноги порноактёра слушаются с грехом попалам. Даже здесь он его на себе тащит. Даже в этом он не думает проявить хоть каплю благодарности. Дверь спальни Энджела открывается вовнутрь с грохотом отодвигаемой и падающей мебели — Черри пытается баррикадироваться, раз за разом внося хаос в гримёрку, спальню и гардероб Даста. — Энджи, — моментально реагирует она, вскакивая с кровати, и, встретившись с ней взглядом, Валентино решает дать ей возможность зализать раны перед новым потрясением. Он запирает их вдвоём, играя с неведеньем, и, как ни в чём ни бывало, идёт к себе в пентхаус. Возвращается сутенёр уже на следующий день, без свиты из работников порностудии или крепких ребят, способных намять бока двум незадачливым грешникам. На Черри Валентино плевать, но к Энджелу у него личное. Он не вслушивается в чужой разговор за дверью, вламывается в спальню сразу. Даст со своей подружкой замолкают разом. Он встречает сутенёра прямым взглядом, полным решимости, и даже следов похмелья на нём как будто бы нет. Девчонка молчит и тупит взгляд в пол, едва ли впервые за время их короткого знакомства не нарываясь. Должно быть Энджел её проинструктировал. Ну и славно. Без предисловий он швыряет на кровать охапку кнутов, плетей и ремней. Даже под белым пухом Даст белеет, заставляя его улыбнуться. Он всё ещё боится боли — это хорошо. — Можешь выбрать сам, с чего мы начнём. Валентино хочет, чтобы Энджел выбирал. Порноактёр вздрагивает, берёт один из кнутов, присматриваясь к толщине и длине рукояти. Каждым будет больно — жалеть его Валентино не собирается. — Сиди! Пожалуйста, сиди! — Черри, не сумевшая долго высидеть спокойно, сжимает кулаки и подрывается встать с пуфика у дамского столика, и Энджел прикрикивает на неё сразу же, не дожидаясь реакции Валентино. — Выбирай, — напоминает оверлорд и, переступив через разбросанные по полу сумки и туфли, идёт в гардеробную, где отдельный шкаф занимают ошейники, портупеи и бондаж. Выбрав кожаный комплект под настроение, сутенёр возвращается в комнату, где уже раздетый Энджел, отложив на кровати из общей кучи плеть и ремень, сидит на коленях, устроив на них руки, и шёпотом увещевает Черри. — Сиди, просто сиди. Ты ему всё равно ничего не сделаешь. Не провоцируй его. Пожалуйста, очень тебя прошу. Энджел осекается не сразу, только когда Валентино подходит обратно, швыряя на кровать четыре пары кожаных браслетов. Порноактёр послушно застёгивает их по одному на запястьях и на лодыжках, избегая смотреть Черри в глаза. Сутенёр напротив, переводит взгляд с одного на другую, наслаждаясь реакцией обоих. — Последнюю пару тоже, детка, — напоминает он, когда Даст мешкает с последней парой браслетов. Он не выпускает третью пару рук на съёмках и выступлениях, редко демонстрирует клиентам. Валентино знает, что когда нижние руки спрятаны, но свободны, Энджел использует их как свой самый-самый последний путь к отступлению. Секретное оружие. Аварийный выход. Но сейчас он собирается выбить из него всё. Снова вздрогнув, Энджел принимается застёгивать оставшиеся браслеты на выпущенных запястьях. — Можно я пойду? — девчонка переводит полный жалости взгляд на Валентино. Её пальцы белеют, когда она вцепляется в пуфик под собой. Сутенёр цокает языком, обращая внимания, раз уж она сама подала голос. Под напряжённым взглядом Энджела, он проводит когтями по лицу Черри, отводя густые пряди с лица за ухо. — Нет, моя милая. Это урок для вас обоих. Когда ты в следующий раз решишь, что помогать собственности оверлорда пойти против своего хозяина — хорошая идея, надеюсь, ты будешь вспоминать этот момент в деталях. Черри шарахается от его руки назад, чуть не падая со стула, и продолжает сжимать пальцы на сидении под пуфиком. Молчит. — Можешь помочь нам с приготовлениями, если хочешь, — Валентино машет перед её носом ошейником с металлическими буквами, складывающимися во "Fuck Toy". — Я не буду этого делать, — упрямо и тихо проговаривает Черри. Валентино пожимает плечами: — Как хочешь. Неторопливо он возвращается к кровати, чтобы самому застегнуть на Энджеле ошейник, прямо поверх чокера, и насмешливо подать ему руку, помогая дойти до вбитых в потолок под рост порноактёра креплений, за которые он пристёгивает верхнюю пару его рук. Нижнюю и среднюю Валентино фиксирует у бёдер, не давая прикрыть руками ни грудь, ни спину, но лишая Энджела возможности сопротивляться. — Ты надёжно зафиксирован, детка? — он насмешливо толкает его в плечо, заставляя повиснуть на бондаже. — Да, Валентино, — взгляд Даста то и дело уходит за его спину. Как порноактёр со стажем, Энджел привык игнорировать камеру, когда нужно, и, когда нужно, смотреть в неё, не обращать внимания на третьих лишних при съёмках, но сейчас он то и дело смотрит на Черри, и, не выдержав открывающегося вида, снова мечется взглядом обратно. Будь они одни, Валентино бы напомнил ему, куда именно нужно смотреть, когда его наказывают, но сейчас его всё более чем устраивает. — Кстати, ты ведь понимаешь, за что именно я тебя буду наказывать? — спокойным тоном спрашивает он, расстёгивая рубашку как будто бы по-обыкновению. — За то что я сбежал из порностудии, из Гордости. — Ещё? — За то что я хотел уйти от тебя к Асмодею? — Ещё? — За то что я всадил в тебя шесть пуль, — на последних словах глаза Энджела мстительно сверкают. Сучёныш улыбается, глядя ему прямо в глаза. Валентино есть чем на это ответить. Он подбрасывает в руке снятые с рубашки запонки, в виде утяжелённых камнями букв "V" и стягивает с кровати отложенный Дастом ремень, в дырки на кончиках которого эти запонки и вставляет. — Ещё? Энджел недолго молчит, уже не в силах отвести взгляда от ремня, но потом всё же подаёт голос: — На этом всё. Больше я ничего не сделал. — Этого достаточно, — он снова целует Энджела, и в этот раз порноактёр пытается отстраниться, хотя и не слишком в этом преуспевает. Прежде чем ударить, Валентино взмахивает засвистевшим в воздухе ремнём, провоцируя у Даста очередной приступ дрожи. Обернувшись, он убеждается, что девчонка зажмурилась и отвернулась. — Смотри внимательно, сучка, — без следа елейной приторности обращается он к ней, — или нам придётся выходить на бис. Первому же удару, оставившему после себя сине-багровую закровившую отметину, Энджел вскрикивает. Он срывает голос уже к тому моменту, когда кнут сменяет ремень, но даже когда ярко-красная полоса соединяет следы от запонок на спине, не просит прекратить. Вместо него это делает Черри. Она подрывается со своего места, обеими руками цепляется за запястье Валентино, не давая ему замахнуться в очередной раз. — Пожалуйста, хватит! — Пожалуйста, сядь, — шепчет Энджел едва фокусируясь на ней стекленеющим взглядом. Из прокушенной губы стекает струйка крови. Валентино отталкивает Черри от себя, стряхивая как котёнка. — Энджи прав, — он гладит Даста по щеке рукояткой кнута, собирая выступившие слёзы, — не лезь. Если она продолжит лезть, у него будет повод поставить на место и её, хотя разборки с Вельзевул не кажутся самой приятной перспективой. Всхлипывая не меньше, чем Энджел, Черри возвращается к своему стулу. Когда Валентино заканчивает с кнутом и оборачивается, она, разумеется, не смотрит: дрожит, спрятав лицо в ладонях. Но это уже не важно. Последний аккорд — заряженный револьвер. Не чета игрушечному пистолетику Энджела. С искренним наслаждением Валентино нажимает на курок пять раз. Пули входят Дасту в бёдра, в живот и в грудь. Все ранения болезненные, но не смертельные. — Надеюсь, ты ещё хоть что-то соображаешь, — чтобы заставить Энджела смотреть в глаза, сутенёру приходится удерживать его голову за волосы на затылке. Он вставляет револьвер ему в рот, не обращая внимания, как о ствол лязгают зубы, — если честно, то я впечатлён. Не думал, что у тебя когда-нибудь хватит духу в меня выстрелить, и что жалкая шлюха, как ты, способна попасть даже с расстояния в пару шагов. Никогда не направляй на меня пистолет больше. Другого выражения восхищения от Валентино не будет. Убедившись, что взгляд Энджела остаётся ещё хоть сколько-то осмысленным, оверлорд жмёт на курок, простреливая Дасту гортань. Можно было бы вышибить мозги, но это — моментальная смерть, а так у Энджела будет шанс захлебнуться собственной кровью или помереть от болевого шока, до того, как он воскреснет, чтобы продолжить отрабатывать свой контракт. Разве что кто-то из милосердия прервёт его мучения. К слову о других, жалостливых. — Кстати, ты свободна. Можешь идти. На кровати конверт с наличкой — это тебе за фотосессию. Со шлюхами только так.