Осмотр

Врач приехал на следующий день, как и обещал Адлер. Это был немолодой суровый мужчина в очках, с профессионально-бесстрастным лицом. Его звали доктор Ричардс, и пахло от него не духами, как от Адлера, а стерильным антисептиком. Осмотр проходил в том же кабинете директора. Тот сидел за своим столом, нервно перебирая бумаги, и старался не смотреть в сторону. Адлер стоял у окна, спиной к происходящему, но Иван чувствовал его внимание каждой клеткой своего тела. — Разденься, пожалуйста, — сказал доктор на ломаном, но более-менее внятном русском. Пальцы Ивана одеревенели. Он снова был тем затравленным щенком. Каждая секунда, пока он снимал застиранную футболку и потрёпанные штаны, казалась вечностью. Воздух холодно касался его кожи, и ему хотелось провалиться сквозь землю от стыда. Доктор Ричардс не издал ни звука. Он методично, без эмоций, осматривал его тело. Фиксировал жёлто-зелёные разводы старых синяков, отмечал рубцы от ожогов и порезов, щупал рёбра, слишком явственно проступавшие под кожей. Он измерял давление, слушал лёгкие, заглядывал в глаза с помощью фонарика. — Открой рот, — попросил он, и Иван механически подчинился. Холодный шпатель коснулся языка. Доктор нахмурился. — Кариес. Несколько зубов требуют срочного лечения. Недоедание. Признаки анемии, — он отчеканивал диагнозы, обращаясь к Адлеру, будто Ивана и не было в комнате. — Застарелые переломы рёбер, плохо срослись. Мышечная дистрофия. Множественные травмы мягких тканей различной давности. Каждое слово било по Ивану больнее любого кулака Петра. Он стоял, опустив голову, чувствуя себя разоблачённым, обнажённым до самого нутра. Он был не человеком, а списком болезней и повреждений. Вдруг доктор остановился у старого шрама на его левом плече — длинного, белого и ровного. — А это? — спросил он. — Как получил? Иван молчал. Он и сам не помнил. Это было ещё до детдома. Смутный обрывок памяти: он бежал, упал, и что-то острое блеснуло... и потом пьяный голос отца... — Он не помнит, — раздался голос Адлера. Он всё ещё стоял у окна, но, видимо, следил за происходящим по отражению в стекле. Его голос прозвучал странно приглушённо. Доктор кивнул и сделал очередную пометку в планшете. Когда осмотр закончился, и Иван, торопливо, дрожащими руками, стал одеваться, доктор Ричардс подошёл к Адлеру. — Всё, что нужно, у меня есть. Я подготовлю заключение. Полная документация. — Он понизил голос, но Иван уловил конец фразы: «...систематическое издевательство и халатность». Адлер кивнул, и его плечи, казалось, немного расправились. — Спасибо, Джон. Когда доктор ушёл, а директор, бормоча что-то невнятное, ретировался «по срочным делам», в кабинете снова остались они вдвоём. Иван стоял, не зная, что делать, куда смотреть. Стыд и унижение жгли его изнутри. Адлер наконец повернулся от окна. Он подошёл к Ивану, его взгляд был тяжёлым и неотрывным. — Ну что, — произнёс он без обычной своей ухмылки. — Всё. Самое страшное позади. Теперь это не просто твои синяки, щенок. Теперь это официальный документ. Оружие. Он протянул руку, и в его ладони лежала маленькая, твёрдая конфета в блестящей обёртке. Не шоколад, не дорогой батончик. Просто леденец. — Держи, — сказал Адлер. — Терпеть не могу этих осмотров сам. После них всегда нужно что-то сладкое. Иван смотрел на конфету, потом на Адлера. Это не была подачка. Это было... что-то другое. Некое странное, неуклюжее участие. Без давления. Без требований. Он медленно, с недоверием, взял леденец. Бумажка зашуршала в его пальцах. — Спасибо, — прошептал он, сам не веря, что говорит это. Адлер коротко кивнул. — Не за что. — Он надел свои солнцезащитные очки, скрывая взгляд. — Теперь у нас есть начало. Официальное начало. Иван вышел из кабинета, сжимая в кармане холодный от пота леденец. Он чувствовал себя опустошённым, будто его вывернули наизнанку. Но сквозь этот стыд и усталость пробивалось новое, незнакомое чувство. Чувство, что он больше не один на один со своей болью. Что его шрамы, его унижения, его немощь — всё это было теперь не просто его личным адом, а доказательством. Фактом. Оружием. И впервые он подумал, что, возможно, у этого оружия есть рука, которая сможет его применить.