Девятый рассвет…

Постепенно светало, над Босфором, прорезая ночную полутьму, пробивались первые лучи. Звезды над Средиземным морем были настолько яркими, что и ночь на побережье была ясной. Древний султан, завоевавший этот город мечом и кровью, спокойно сидел на балконе Девичьей башни, где для него однажды вновь танцевала его возлюбленная. Ныне лишенный всякой магии, проклятия и покровительства сверхъестественных сил, он, обычный человек, начинал свою человеческую жизнь заново. Многие столетия томимый в замковых стенах стамбульских башен, вынужденный скрываться от людских глаз с наступлением рассвета и появляться только с последним угасшим лучом солнца, он свободно вдыхал полной грудью морской воздух, ощущая внутри биение сильного сердца. Молодое лицо его, нетронутое временем, оставалось таким же упрямым и грозным, как почти шесть сотен лет тому назад. Тогда тьма, заключившая сделку с его матерью, забрала и его жизнь, сделав своим пленником. Султан привык справедливо платить по счетам, пусть эту мудрость в нем взрастили не сразу, через долгие учения и строгие запреты. Он выучил свой урок и не собирался более никому уступать или повиноваться, будь то хоть сам Аллах, Всемилостивый и Милосердный, да будут благословенны деяния его, хоть Иблис, чей посланник однажды забрал душу дорогого ему человека. Мехмед раскрыл ладонь: вдоль линии ума, как зовут ее гадающие по руке, тянулся длинный бледный шрам — награда и цена за победу в долгой битве с еще одним таким же проклятым рабом темной силы. За победу над Владом Дракулой, что долгие годы морочил голову его сестре, а после смерти и ее переродившейся душе, каким-то чудом пришедшей в этот мир. Но теперь все было кончено. Дух вампира, рассеченный на множество частей мечом бывшего друга, покоился на дне пролива, навечно заключенный в оковы морских вод, а тело, рассеянное прахом по северному ветру, никогда не должно было воскреснуть. Исполинская многопалая ладонь титана-рассвета накрывала древний город. Город, любимый султаном столь же страстно, сколь и ненавидимый. Ведь этот город отнял у него все — отца, любовь, преданных слуг, наставника, саму жизнь, чтобы одарить величием и богатством, прославить его имя в летах. Но то дела былого. Теперь же он свободен — от славы, клятв и обязательств перед своими потомками, Сойданами, чей покой хранил на протяжении многих поколений. Под левым боком у него лежал рыжий кот, которого непрестанно нужно гладить, иначе зверь начинал когтиться и кусаться. Этот облик — остатки величественного рыцаря-льва, который после битвы предпочел кошачью жизнь проблемному человеческому бытию. И сколько бы его ни уговаривали бывшие союзники, пока он не стремился вернуться к в истинный облик. На коленях же, уложив тонкую голову с волнами волос цвета древесной коры, дремала его избранница. Однажды отвергшая его, глупого мальчишку, не ведающего границ и правил, и после полюбившая вопреки своему страху. Прекрасная светлая душа, чей лазурный блеск он ощущал под пальцами, гладавшими нежную кожу, и видел под закрытыми веками. Сияние это мерно пульсировало внутри ее тела, расходясь волнами на поверхности и одаривая умиротворяющим светом всякого, кто взглянет на нее. Не просто светлая — святая. Такой ее могли бы признать в каждой из религий или принять за ангела небесного, но она была лишь человеком с душой из высших сфер. И в этой жизни, как и в прошлой, она выбрала его. Избавила его от тьмы, очистила от скверны через боль, и он был ей благодарен, и ей же принес последнюю, самую крепкую клятву. Он испустил тяжелый вздох, сожалея о том, что должен прервать ее сон, и потянул ладонь возлюбленной к губам, коснувшись смуглой кожи легким поцелуем. Ее веки затрепетали, а рот округлился. Она проснулась. Взглянула на него нежно и растерянно своими черными оленьими глазами, где зрачок теряется в темной радужке. Темная бездна глаз и небесная лазурь души — странный контраст, олицетворяющий всю ее: пугливая в ласке, но отважная в поступках; порой неловкая в кругу людей, но уверенная в своих стремлениях и принципах. Прекрасная в своем противоречии Лале-хатун, Лайя Бёрнелл. — Пора просыпаться, любовь моя, — Мехмед любовался ей, так доверчиво вручившей ему свой сон, так уютно лежащей на его коленях. . — Уже рассвет? — Лайя приподнялась, опираясь на ладони, и прильнула к его плечу, заглядывая в темные глаза, что под лучами солнца казались чашами крепкого красного чая. — Девятый рассвет, — бывший султан с легкой улыбкой махнул на светлеющее небо. — Девятый… значит, мы можем выйти из башни? — Лайя укуталась в меховую накидку, подаренную Мехмедом. — Это так, более ничего не связывает мою душу с этим местом и древней силой, окутавшей его. Мы можем выйти прочь, покинуть башню и столицу, а, может, и страну. Как ты того пожелаешь, покой моего сердца, — мужчина, ныне носящий имя Мехмед Сойдан, повернулся к проливу, смотря вдаль, за море, где еще не бывал. Теперь перед ним, перед ними был открыт целый мир, и их ждала целая жизнь, полная покоя и тихого счастья. Девять рассветов назад, когда закончился бой между светом и тьмой, и все темные и светлые посланники были изгнаны из этого мира, его проклятие начало терять силу. Он, стоя на коленях на этом самом балконе, поклялся сделать все, чтобы ей больше никогда не пришлось проливать горьких слез из-за него, чтобы она не познала бремени утраты и чтобы все тревоги покинули ее. — Думаю, нам стоит выбраться хотя бы из башни. Я так давно не была на побережье и не гуляла у моря. Так хочу босыми ногами пройтись по песку, — Лайя мечтательно улыбнулась, протянув руку к его гладкой щеке. — Как тебе будет угодно, мой сладкий лукум, — Мехмед накрыл ее ладонь своей, ловя секунды ласки. Он прикрыл глаза, стараясь ощутить всю ее любовь через это касание. И пусть у него не осталось никаких сил, кроме чуткой интуиции, он внутренним взором видел ее свет, ощущал тепло ее чувства. Довольно быстро они собирали вещи, уложив их в один саквояж средних размеров и рука об руку спустились по винтовой лестнице, чтобы выйти на берег. Лайя утянула его к самому краю крутого обрыва, чтобы полюбоваться видом. Они простояли около получаса, пока солнце окончательно не взошло. Лайя использовала хитрый аппарат, которым Мехмеду еще предстояло научиться пользоваться, и вызвала Эзеля. Древнему осману было странно видеть человека, как две капли воды похоже на его старшего брата Хасана, но не знающего о нем совершенно ничего. Эзель увез их в ялы, туда, где живут его сестра с мужем и где ранее останавливалась Лале. По просьбе девушки они заехали на базар, и она добрых сорок минут с помощью Мехмеда, выступившего переводчиком, спорила с продавцами, выторговывая самую выгодную цену на фрукты, пряности и лакомства. Все это время Мехмед не мог перестать улыбаться, где-то даже откровенно посмеиваясь над растерянными лавочками, которые всеми силами отпирались от яростно спорящей иностранки. С базара они уехали с двумя большими сумками и парой корзин: Лале успела купить новое платье, с третьего раз подобрав то, которое понравилось Мехмеду, бусы для Эльчин, одобренные Эзелем, и ароматный напиток с секретом для ее сердитого мужа Серкана. Лишь к полудню, выпроводил всех Сойданов из ялы, Лале и Мехмеду удалось остаться наедине. Бывший султан оказался жадным: он ни с кем не желал делить свою женщину и ее внимание, даже с котом-оборотнем, которого любезно забрала младшая Бёрнелл. Миллисент Бёрнелл, Милли, еще тогда, в Румынии, частично обратившаяся в вампира из-за укуса проклятого Влада, впоследствии сыграла важную роль. Она сама вышла на один из «углов» Тетры, занимающийся контролем и поимкой темных тварей, выучилась азам охоты и выслеживания темных, пока пребывала в Лэствилл. А после подготовила все и выследила Влада, которого так старательно прятали адитум Ноэ и серафим Рафаэль, уже в Стамбуле. Именно Миллисент уговорила Лео вступить в бой против Влада, поддержав Мехмеда, и она же всадила ему в сердце кол, ослабивший древнего вампира. Несомненно, это была месть, ведь юная полувампирша терпела все молча: и жажду, и боль от солнечного света, и то, как виновник ее страданий, создатель, упивается собственной ничтожностью, терзая сердце ее сестры постоянными метаниями. Гибкая и неестественно красивая девушка пряталась в тени штор на кресле, любуясь сестрой и ее избранником. И как только руки Мехмеда скользнули чуть ниже талии Лайи, не по годам мудрая и внимательная Милли ухватила гревшегося в солнечном пятне кота на руки и со скоростью вихря умчалась прочь из кухни. Когда сестрица исчезла из особняка, Мехмед и вовсе перестал стесняться: он обнял Лайю, мешая ей укладывать продукты в корзину, стал играть с ее волнистыми волосами, целовать в щеки и поднимать на руки, смеясь глубоким грудным смехом в ответ на ее возмущения. Он был счастлив здесь и сейчас, а еще счастливее он будет, когда они наконец выберутся к морю. Лайя уложила последние яства в корзину, затянула на лодыжке ремешок сандалии и махнула рукой, подзывая Мехмеда: — Вот и все, можно идти. Он сделал два шага навстречу и вновь обнял ее, утыкаясь губами в шею: — И куда же ты желаешь отправиться? Лайя слегка наклонила голову в сторону, поддаваясь ласке: — Мы могли бы выйти на берег у ялы, но здесь галечный пляж и пристань, а мне хочется песка. Так что, думаю, поедем за город. — Так давай же пойдем прямо сейчас, — Мехмед готов был идти за ней куда угодно, лишь бы она продолжала улыбаться, а черные глаза ее сияли алмазами. — Если память моя верна, то Великий Султан не умеет водить, — Лайя съехидничала, проходясь по больному месту Мехмеда — неприспособленности к новому миру. Сколь бы прекрасным воином, правителем и стратегом он ни был в прошлом, какими бы знаниями ни обладал, но последний век он безнадежно отставал от прогресса, не имея ни желания, ни возможности познавать новые технологии. Не то, чтобы он не пробовал, но любая техника, сложнее механических часов, ломалась рядом с ним, отказываясь работать исправно. После неизвестного числа попыток совладать с телеграфом или радиоприемником он забросил эту бесплодную затею, более не возвращаясь к ней. До недавних пор… — И я тоже, так что придется попросить Эзеля или Эвана подвести нас, — Лайя задумчиво отвела глаза в сторону, вся ее игривость вмиг улетучилась. Когда дело касалось чего-то серьезного, то несмелую, эмоциональную Лайю настигала серьезность, граничащая с холодной расчетливостью. Так она работала, планировала поездки и решала сложные задачи, отказываясь отступать, даже если ей требовалось множество попыток. Лайя была упорной и трудолюбивой, Мехмед заметил это еще в первый раз, когда попросил ее отреставрировать картину при нем: осман прекрасно помнит, как она, не желая показывать собственную слабость, решительно взялась за инструменты. Эти качества в ней подкупили не менее, чем душевная доброта ко всякому нуждающемуся. — Ни за что я не позволю привлекать других людей к нашей поездке, — Мехмед зло выдохнул ей в плечо. Делить свою суженную с кем-то еще? — Ну, тогда такси, только не жди, что наш водитель окажется молчаливым и услужливым, это же все-таки Турция, — Лайя что-то вновь нажала на экране и несколько минут напряженно выискивала адрес. В этом Мехмед пока ничем не мог ей помочь, только смотреть и нашептывать одно из любимых стихотворений, отвлекая девушку своим голосом: Лик твой — шавваля месяц молодой. А цвет кудрей, как ночи Исраила. Глаза чаруют, как рука Мусы. В устах, как у Исы, таится сила. О, лишь тебя Аллах красою неземной так щедро наградил! И только кисть Мани в минувшие года такую сотворила. Где-то на третьем предложении Лайя начала вслушиваться в перелистывистый шепот старотурецкого языка. Заметив ее интерес, Мехмед чуть снизил темп и теперь перекатывал слова на языке: В высоком небе столько звёзд глядят по сторонам, И лик прекрасней, чем луна, увидели светила. Я винный кубок осушил до дна в печали о тебе, И чудилось, что небо лопнуть, как пузырь, грозило. Авни сложил газель, желая восхвалить тебя. Вначале я лицо воспел, а на уста мне сил уж не хватило. Она откровенно заслушалась, едва не роняя телефон из рук. Пусть Лайя не понимала смысла, но ощущала, что эти строки полны восхищения и любви, ими было пронизано каждое слово, которое Мехмед выдыхал ей на ухо. И вот последнее слово легло в череду предыдущих, как последний камень в мозаику, оставляя после себя легкий шепчущий отзвук. — Это было очень красиво, Мехмед. — Благодарю, я рад, что стих тебе пришелся по душе. Ведь я писал его тогда, когда впервые был влюблен… — осман умолк, обрывая предложение. Хотелось рассказать о многом, о том, что помнит он и только он. О том, когда впервые полюбил, увидев, как она тайком рисует на рассвете. О том, как страшно ревновал, как слова любви и ласки она обращала не к нему, а к двум своим друзьям с чужих земель. Но мелодично тренькнул телефон, разрушив романтичный миг и чаяния Мехмеда. — Машина подана. Через десять минут нас отвезут на пляж, о котором мне рассказывал Эзель. Одно из владений семьи Сойдан, там тихо, чисто и даже есть пристань, — девушка мягко освободилась из объятий Мехмеда и вручила ему корзинку, — нужно предупредить прислугу и закрыть ялы. И впрочем, как всегда, ей нет и дела до его мимолетных молчаливых мыслей, она поглощена иными заботами.

***

Они выдвинулись лишь тогда, когда Лайя отдала слугам все приказы, попрощавшись с каждым, и приласкала двух котов, резвящихся в тени. Все эти долгие минуты Мехмед, пережидая в каменной беседке, увитой плющом с широкими фигурными листьями, чиркал в блокноте карандашом обрывки мыслей. Незамеченной Лайя вошла в беседку и провела по волосам рукой: — Ты так красив и молод, что порой я забываю, как долго ты живешь на свете. И вспоминаю лишь тогда, когда вижу тебя задумчивым, Великий Завоеватель. Мужчина поднял на нее глаза, и в его молчаливом взгляде Лайя прочла лишь одно упрямое — «Пускай». Как будто годы, разделившие их, стоили того, чтобы встретиться вновь. Мехмед двинул головой, прося еще немного ласки. Не вслух, но было ясно, что ему все мало. Так мало ее касаний, ее поцелуев и слов, он жаждал ее присутствия постоянно. Хотел, чтобы она была рядом. И страшился своих желаний одновременно. Ведь понимал, что в однажды Лайя захочет свободы, она не вытерпит сидеть без дела рядом с ним до края жизни. И он должен будет отпустить ее, совсем недалеко и ненадолго, дать ей чуть воздуха и света. Но того мига он боялся, как огня, ведь отпусти ее хотя бы на шаг, отвернись — и она вновь исчезнет, уже навсегда. Или того хуже, уйдет, выбрав кого-то другого. Он не желал участи, подобной той, которая постигла соперника, которому так жестоко пришлось поплатиться за каждую ее слезинку. И пусть Мехмед осознавал, что Влад был рассеян не только за вину перед Лале, перед Лаей, но ему казалось, что всякого, кто заставлял эту девушку страдать, однажды настигнет кара. И сам он не хотел пасть ее жертвой. Сомнения и страхи выжигали бывшего султана изнутри, но стоило этим черным глазам обратить на него взор, как буря в душе утихала.