Часть 1. Та, где всё начинается.

Опускаю руки в родник Уже всё позади, а я Всё стою и смотрю Как ветви надо мной Уходят в темноту Ветви надо мной... Говорят, что если пересечь кукурузное поле, стоящее за домом семьи Леннорд, то сможешь попасть в другой мир. О мире том ходит много легенд, но по обыкновению все кличут его просто «Та Сторона». Довольно говорящее название, которое легко запомнить детям. Та сторона поля, та сторона, на которую нельзя ходить. В мире этом есть множество опасностей, монстров и жестокости. Никогда не ходи на Ту Сторону, никогда не подходи к полю в Хэллоуин. Старшая дочь семьи, Офелия, всегда слушалась указаний старших. Не оставалась на поле во время Хэллоуина, никогда не появлялась там после заката в обычные дни. Ни разу не ходила на Ту Сторону, да и не собиралась пробовать. Но чем старше та становилась, тем больше путалась в том, по какой причине все так боятся Той Стороны. В конце концов, разве её настоящий мир не переполнен жестокостью и монстрами, что похожи на людей больше, чем должны, и пугают именно этим? Шум и гам, кругом цветные маски, за которыми при всём желании невозможно различить человеческих черт. Все нарядились в бесовство, распространяя по воздуху шлейф из мирры и ладана, и, пожалуй, только он и позволяет вернуться мыслями в реальность. Ощутить запахи, почувствовать прикосновения. Кто-то трепет по плечу кратко, как будто спрашивая что-то без звука, после чего пропадает в одном из хороводов. Откуда-то со стороны доносится запах пирогов: сладкий, почти что дурманящий на то, чтобы отрезать от себя кусок побольше. Поднимаясь с земли, Офелия отряхивает локти и без того серой рубашки, да взгляд задумчиво косит, наклоняя голову. Смотрит вокруг, будто выходя из собственного микровакуума и всматриваясь в маски, а если повезёт — костюмы людей на площади. Иногда ей начинает казаться, что если снять с человека его прикрытие, то можно увидеть под ним далекое инфернальное существо, всё менее походящее на представителя рода людского. Коленка после немягкого падения на плитку, которой выложена площадь, всё же оказывается разбита. Об этом с чёткой уверенностью дают понять как и порванные, липкие от крови штаны, так и саднящая боль, неприятно ввинчивающаяся под кожу. Недостаточно глубоко, чтобы звать на помощь, но достаточно неприятно, чтобы по пути домой машинально прихрамывать на правую ногу, чтобы облегчить той задачу. Уже приближаясь к заветному из домишек, она вдруг слышит мужской голос, окликивающий её. У беседки с костюмами стоит крупного телосложения мужчина в костюме графа-вампира, который, впрочем, едва ли сильно выше, чем она сама. Он машет ей рукой, между пальцами зажимая одну из привычных для его образа сигар. — Офелия! Рад видеть тебя, дорогая. А чего это ты не на площади? Девочка не сразу отвечает, ступив взгляд на его воротник. Там красуется синий именной платок, на который та давно положила глаз, всё мечтая примерить на себя роль графа-вампира. Мэр их небольшого городка, а по совместительству просто Гарольд Сакс, каждый год наряжается именно им. Следом улыбается ему слабо, подковыливая ближе. И, не успев даже рта открыть, слышит: — Ай-яй, понял. Снова подрались с кем-то из мальчишек? Чертовы «мальчишки» крутятся в голове. Поют и кричат, вылетают из цепочки, чтобы сразиться ангел на демона, баш на баш. — Что? О, нет, нет. Я просто упала, когда столкнулась с... хороводом. Мужчина улыбается ей тепло, почти что по-отцовски оглядывая мелкую серую тульпу с выделяющимися русыми волосами, отдающими золотом при свете фонарей. — В хороводах надо участвовать, а не вступать с ними в неравный бой, знаешь? Ты и без костюма, совсем грустно это, Лия. Иди-ка сюда, — девочка послушно делает ещё пару шагов вперёд, оказываясь перед мужчиной. Он притушивает сигару, оставляя ту лежать на краю пепельницы. Отворачивается от собеседницы, заглядывает в одну из коробок, после чего извлекает из неё часы на цепочке. Они выглядят старинными, серебряная поверхность — слегка потертой, а сама Леннорд готова поставить свои карманные на то, что это антиквариат. Сакс поворачивается обратно, протирая часы тем самым платком и вкладывая ей в руки, — вот. Как думаешь, что это такое, Офелия? — Часы..? — голос отчего-то звучит неуверенно, будто та ожидает какого-то подвоха. Смотрит на них, обводит пальцами узор ветвей на крышке, выглядящий отчего-то до жути знакомым, и следом поднимает взгляд на мэра. — Это не просто часы, моя юная подруга. Эти часы — символ нашей деревни, — Гарольд протягивает пухлую руку, указывая на ближайший фонарь. Он оказывается увенчан точно такими же ветвями, и тут приходит — Осознание. Ветви есть везде, разбросаны по городу и скрываются в мельчайших деталях. Узоры эти есть на фонтанах, на вывеска, на фонарях. Ветви, сплетённые в венки, украшают дверь каждого дома, а на зданиях правоохранения городка есть эмблемы с ними. Только сейчас Офелия поняла, что эти вещи всегда казались ей настолько обыденными, что она и не замечала их среди города. А они живут, вьются своей маленькой жизнью. Леннорд тут же оживляется, смотря на мужчину заинтересованно, почти восторженно. Сжимает часы крепче, цепляя на пояс, и выдаёт: — Мистер Сакс, а не могли бы Вы рассказать мне больше? Он же в ответ напускает загадочность, касаясь усов пальцами. Выдерживает паузу, цепляя сигару пальцами и подпаливая с помощью зажигалки. Дым витает пеленой в воздухе, неприятно впиваясь в неподготовленные лёгкие, но Офелия не теряет энтузиазма, слыша заветное слово: — Могу. Ещё затяжка. — Ну-ну-ну? — После того, как ты обработаешь коленку и пообещаешь мне кое-что. Она внимательно смотрит на него, как птенец с открытым клювом, что уже был готов вкушать червяка, да не дождался. — Что именно? Он стряхивает пепел, делая выразительный жест рукой по направлению к центральной площади — сердцу города. — Мы все — большая семья, Лия. Ты можешь сомневаться в этом, ты можешь таить обиды на других. Это нормально. Но запомни вот что: мы — семья. И ты не можешь быть обособленным маленьким волчонком, — она едва хмурится в ответ на эти слова, а он усмехается, продолжая, — заведи друзей. Дай другим шанс стать твоей семьёй, и ты увидишь, как много дорог открывается. Мир — штука сложная, не всегда однозначная, понимаешь? А сейчас — коленка. Давай-давай. Она только кивает, поджимая губы. Делает шаг от него, но тут же оборачивается. — И будь осторожна со временем. *** Как она и думала, в доме никого не оказалось. Мама с отцом, вероятнее всего, как и каждый год до этого, продают горячую кукурузу в ларьке; за домом не даром всю её жизнь с лета по осень цвели и зрели жёлтые початки. Дверь открывается простым поворотом ручки: в их городе никогда не было страха перед соседями, так что и запираться не было обязанности. Единственное, смущало только то, что время от времени пьянчужки путали дома, вваливаясь в гостиную с жутким грохотом под руку с перегаром и бутылкой подмышкой. Офелия окидывает взглядом лестницу, ведущую на второй этаж; уже сейчас решая про себя, что не вернётся на праздник, но и дома оставаться не будет. Пойдёт прямиком в поле, и, раз уж сегодня день изгнания нечисти... Попробует завести друзей. Аптечка, бинты и много перекиси, за которой следует не меньше зеленки. Немного шипения сквозь стиснутые зубы, запрокинутая голова, чтобы слёзы послушно оставались недвижимыми. Это всё — процесс бинтования колена, не самый приятный, но, как она выучила, обязательный при ранениях. Потому как в голове тут же всплывает побитый кот с припухшими ранами, сочащимися гноем после визита деревенских мальчишек. Конечно, ей никто сразу не сказал, что это мальчишки, скинув вину на собак, а с ними провели ни одну нудную исправительную беседу, но факт обиды оставался довольно явным. Каждый раз, смотря на их игрища, уже в более зрелом возрасте, — как считала сама Офелия — у неё появлялось жгучее чувство обиды и несправедливости. Кот-то остался живым, но теперь хромает на лапу, забавно, но не без грусти ковыляя туда-сюда. И мальчишки даже лично извинения просили — ничто не помогало. Любит она своего замухрыжку, и тут уже плачь-неплачь, а прощение будет сложно заслужить. «А они и не пытались», — звучит в голове, когда та вспоминает их спешное «привет-прости-пока». Леннорд поднимается с кресла, на которое во время перевязки забралась с ногами. Откладывает в сторону аптечку, педантично складывает в неё всё то, что достала, после чего закрывает и убирает обратно под мойку. Кратко чешет высунувшегося в гостиную кота и снимает ружьё с полки, вертя в руках коротким жестом. Оно лежит в ладони весомым грузом, из-за чего девочка перехватывает то второй рукой, ныряя под петлю, за которую ружьё держится на плече. На плече у взрослого, конечно, а у неё — поперёк грудной клетки. Поправляет его удобнее, решая, что ещё ни один раз извозится в грязи, а следовательно, менять брюки — решение опрометчивое. Да и те в любом случае коричневого цвета, а это всяко лучше чёрных, на которых любая грязь будет видна неприятными комьями. Не совсем понятно, для кого именно она хочет не выглядеть грязнулей в кукурузном поле, так что девочка фырчит, прогоняя мысли в сторону и уверяя себя в том, что не хочет стирать вторые штаны за этот короткий день. Да и тем более, те уже в крови. Ей нечего терять. Остаётся только выйти наружу.