Пора попрощаться.

      Пальцы, переплетённые в соцветие нежности, души, опутанные шелком любви — и весь мир внепланово теряется, будто и неважный совсем, несуществующий.       Лёгкое дуновение ветра принесло долгожданную прохладу, встревожило тоненькие берёзовые ветви и разнопёрых птичек, на них под вечерним солнцем греющихся. У кромки неба на западе кисейными ленточками тянулись облака, перешитые днём аистами и журавлями; под ними медленно начинали высвёркивать крошечные звёздочки.       Лето почти прощалось. Августовский воздух вбирал в себя быстротечность июньских рассветов, хохот и лепетание жарких июльских дней — и оставлял, как лёгкую улыбку перед грядущими морозами, согревающие костром закатов вечера. Дожди больше не пахли грозой, пчёлами, букетами полевых цветов или мелкой земляникой со склонов у края леса; это всё ускользало незаметно, хотя хватай, кажется, пальцами воздух — обязательно ещё поймаешь месяц за руку! — но и оно было напрасно.       В призрачной меланхолии семенили дни, один за другим растворяясь в предосенних туманах, забирая с собой жгучие запахи, яркие образы, цвета, цветы и краски. Они оборачивались в последний раз с дрожащими уголками губ, с наступающей на пятки печалью разлуки в глазах, с молчаливым обещанием — душа в душу, только между нами, — встретиться снова. То снова, которое оттает и испарится с приходом новой весны, а позже — сменится точно таким же. Снова.       Сентябрь выглядывал из кустов, как караулящий ребёнка волк, и в нетерпении скалился. Август стоял сторожевым псом и лепетал негромко, непугливо: «Нельзя ещё, нельзя, рано. Дети разбегутся в сентябре, вернёшься к зайцам». Волк почти закатывал глаза. Разворачивался неохотно, натягивал хвост, исчезал в непроглядной темноте леса, а вместе с ним и тяжесть свинцовых туч уступала место уставшему солнцу.       Тёплые сердца продували северные ветры, катящиеся волнами, как море к скалам в прибойный час. Что-то внутри тухло и разгоралось вновь — в очередной раз тухло. Пальцы перебирали золотую тесьму волос, вплетали в непослушные пряди ирисы, маргаритки, одуванчики. В память об уходящем вязался прощальный венок из сотни цветов и одного сожаления: о невозможности поймать момент в руки, как птицу, и не выпускать больше никогда. Шепот засыпающей травы — четверостишия, мягкие колыбельные, — баюкал душу в лиственных подушках.       Слова и клятвы, и признания в любви, и важное, и чувственное — всё, упавшее под небосводом даже случайно, ненароком, возвращалось теперь к нему обратно, обращённое в песни. Куковали в стогах рощиц кукушки, заводились цикады, загорались, как земные звёздочки, редкие сверчки. И лес, пропахший перегноем и шишками, махал ветвями: по-настоящему прощался.       И прощались люди — на ночь, на месяц, на год, на целую жизнь, — расставались, отпускали вязь переплетённых пальцев, падали свободно, дико, слушая перезвон клинков у барабанных перепонок. Август цеплял каждого за запястье, проносил, как Хаул — Софи, над цветастыми полями трепетных воспоминаний; Смотри, мол, твоё, нажитое, хорошее, и будет хорошее ещё. Ты только дождись меня. И ничего не оставалось — дожидались. Мимолетность августа всегда оставляла в памяти отпечаток чего-то такого же приятного, как имбирный чай.       История Люмин и Дайнслейфа, впрочем, была в некоторой степени иной: характерные летней лёгкости невесомые мазки — хвоя, малахит и полынь, — менялись на оттенки тёмно-синие, как муслиновая ткань ночного полотна; или взгляд в Бездну, может быть. Они привыкли терять друг друга (Слишком часто терять, думал Дайнслейф), и вскормленные одиночеством сердца не успевали расцветать от радости случайных встреч. — Судьба сведёт в назначенный час, — говорила Люмин, когда Дайнслейф в очередной раз ронял на землю тихое «Когда?». В янтаре её глаз блестели две фальшивые луны.       Дайнслейф вздыхал – вздох его терялся с ветром где-то выше, между ветвями и многочисленной листвой. Её руки — спокойный, почти мраморный холод, — гладили виски. Он думал о том, что хотел бы в этой минуте забыться; прильнуть, как вымученная собака, к негорячим ладоням и скулить, пока не иссякнет голос.       Любовь — тысяча ножевых без сопротивления. — Помни меня, — просил Дайнслейф. Сжатые губы – аналог слёз; его взгляд мерк в печали. — Обещай не забывать.       Он мог бы опустить глаза; опустить, как это делают люди, расстающиеся надолго, в попытках задушить скорбь. Только крупицы его памяти, разлетевшиеся по всему Тейвату, как свалившаяся на пол античная ваза, хвататься хотели за всё, что связывало их с Люмин. Он просил не забывать, потому что не мог гарантировать этого сам; просил помнить, потому что знал, что позабудет обо всём — и об этой самой минуте, — и видеть будет фрагменты воспоминаний, обернутые в оболочки жутких кошмаров, исключительно в неразборчивых снах. Страх забвения отдавливал ему горло.       Люмин улыбалась, и улыбкой, Дайнслейф мог поклясться, озаряла мир вдоль и поперек. — Я не забуду, — отвечала она негромко, и с этого часа (как с десятка на него похожих, которые успели стереться из отравленного сознания) Дайнслейф был неотступен в своей вере отпущенной на воздух лжи. Он улыбнулся кратко в ответ — и сомкнул веки, ощущая, как ответственность за благополучие Вселенной, за прошлое и будущее (но никогда – за настоящее), превращается в песок и медленно скатывается с его тела. Грудь, не отягощаемая больше бременем, вздымалась выше; он переучивался дышать.       Проснувшись утром, Дайнслейф обнаружит привычно-горькое, надоедливо-безотрадное: каменный постамент, замещающий тёплые колени, смотрящую свысока насмешливо-язвительную Селестию и своё собственное беспамятство.       Он вспомнит, может быть, зацепившись за обугленный уголок неясности, цветущую над ним улыбку в полуночной темноте; расшатает заржавевшие чувства и отыщет даже тлеющую любовь. И в голову придёт мысль о том, что август с ним распрощался. Всё то живое, что он носил с собой три долгих месяца, ушло вместе с ней.       Они так и не помахали друг другу руками. Беззаботно — как дети, уходящие на ночной сон; знающие, что увидятся обязательно завтра.       Август с ним распрощался, но обещал прийти ещё; распрощался, но не сказал, что забирает с собой его любовь.