Эпилог, в котором слюна волколака излечивает все на свете

      — Вот оттуда я Эскеля и знаю, — закончила Анка свой рассказ и посмотрела на Койона.        — Эскель выполнил свой заказ — и после того, как я перекинулась, отвез меня обратно к Аззи. Вот только мне с этого момента на весь этот вызимский бизнес, на всю эту жизнь, которую я хотела — все равно стало. Через полгода Красный Клан меня отыскал.       Она вздохнула и продвинулись к камину поближе. Приятное тепло грело как когда-то, в домике Аззи, в Вызиме.       Вот по этому она скучала, по остальному — нет.       Койон ей нравился, и она знала, что нравится и ему тоже — чуяла, волколака не обманешь. Странно, что он ничего не предпринимал. Анка привыкла к другому — волки из Красного Клана времени бы не теряли.       А Койон вон нет — просто смотрел, подперев подбородок. Пальцы у него были, замечала Анка, слишком для его профессии тонкие и изящные, и вечно перепачканные в чем-то.       — Вот я и думаю теперь, — продолжила она, — как отдать Эскелю долг.       — Столько раз он меня спасал. Ведь и тогда, в детстве, он тоже меня спас. Знаешь, это меня здесь держит. Не только это, но все же…       Тонкие брови Койона удивленно взлетели.       — А зачем тебе куда-то уходить?       Объяснить ему, насколько Анку достала вся эта борьба между кланами было бы просто невозможно, поэтому она неопределенно пожала плечами.       Тот раз, когда Эскель принес её в Каэр Морхен раненную из леса — исключением не был. Чёрные и красные бились между собой регулярно, беспощадно и бессмысленно. Избежать этой участи, будучи одним из них, не представлялось возможным — как ни крути.       Другие волколаки и представить не могли, что можно по-другому. Но Анка-то могла. Она-то успела пожить в нормальном доме, нормальным человеком.       Она ещё раз посмотрела на странного кошачьего ведьмака. Койон ей безоговорочно нравился, но нравился не настолько, чтобы ему безоговорочно доверять.       — Я прожил несколько лет в Зеррикании, — неожиданно выдал он. — В городе Эбла. Если хочешь, можем отправиться туда вместе.       Анка потрясенно замолчала. Переход через Синие Горы приходил ей на ум и не раз… Это было бы отлично, просто отлично, но какой резон у этого ведьмака помогать ей?       Койон, как будто услышав её мысли, криво улыбнулся.       — Просто я засиделся на месте. Меня, знаешь ли, в отличиe от Эскеля, в Каэр Морхене жена не держит.       Анка состроила наилюбезнейшее лицо (такими предложениями не разбрасываются) и ответила предельно честно.       — Я хоть сейчас. Но мне важно, очень важно не чувствовать себя должной. Своей тетушке я долг уже отдала, она такое состояние на кремах сколотила, что вызимскому двору конкуренцию составить может. Остается Эскель. Для нас, волколаков, это важно.       Пламя в камине плясало неровными языками.       Койон печально вздохнул, и явно сказал не то, что собирался.       — Я отправляюсь весной, — сухо продолжил он. — подумай об этом.

×××

      Койон с Анкой не шутил.       Он действительно твердо решил отправиться в путь весной. По Эбле и тамошним жителям он искренне соскучился, а сидеть в Каэр Морхене смысла больше не было совершенно. Кроме того, не давало покоя чувство, что он единственный в этих стенах, как дурак, отчего-то страдает.       Была ли глупая влюбленность в Анку (как он ни старался не думать про волколака не получалось) причиной этого или что-то еще — неизвестно, но ощущалось это крайне странно.       Раньше он чувствовал некое родство с вечно недовольным жизнью Ламбертом, но теперь это пропало.       Ламберт впервые в жизни был счастлив искристым потребительским счастьем — жрал от пуза, пил, сколько влезет, отсыпался потом в райских уголках мараньиного сада и мутил со своей чародейкой невероятные бизнеса, приносящие им обоим удовольствие и доход.       Куда он собрался тратить свои барыши, сидя в отрезанной от всего мира крепости, одному Ламберту было, наверное, и ведомо — но поговорить Койону стало решительно не с кем.       — Собираешься в дорогу? — спросила его Маранья, наблюдая за тем, как он подрезал с аккуратной грядки травы.       Отрицать он не стал, слишком хорошо она его знала.       — Собираюсь. В Эблу. Не хочешь со мной? Навестить семью?       Маранья решительно покачала головой, чем удивила Койона безмерно. Лицо у неё дернулось, почти как от удара. А Койон-то грешным делом думал, что если и есть человек на свете жизнью своей довольный, то это — эскелевская женушка.       Не раз и не два спорили они в свое время по пьяни с Ламбертом, что вот как, ну как можно так беззаветно любить этого шрамированного чудака. И беззаветно при этом быть счастливой.       Причём Ламберт, отношения которого с Кейрой, как понимал Койон, строились на диком и рискованном сексе и диком и рискованном предпринимательстве, горячился и утверждал, что это все Цветочные крови.       Ненормальные эти женщины, которых, мать их, вывели, чтоб те писали от восторга при виде северных воителей. Мутанты, так сказать, но в другую, нежели ведьмаки, сторону. Если б он, Ламберт, в Эбле появился, они бы там штабелями все попадали — проблем было бы, не оберешься.       Повезло им всем в Эбле, что у него здесь дел по горло.       Койон чесал репу, раззодоривал Ламберта и говорил: дело не в этом. Если призадуматься, то Эскель у женщин успех имел почище, чем Белый Волк Геральт (и суккуба тебе, и Маранья, и многие, многие о которых мы так и не знаем), просто не трепался об этом по постоялым дворам, а сдержанно молчал.       Ламберт, конкуренции не выносивший и мечтавший о том, что главный петух в курятнике все-таки он, на нехитрые манипуляции вёлся всегда и кипятился, что забытый на огню чайник. И это-то было каждый раз забавно.       А сейчас Маранья посмотрела на него и снова покачала головой.       — Нет. В этот раз — нет.       Потом собралась с духом и пояснила:       — Не хочу видеть, как братья и сестра рожают детей одного за другим. Раньше все равно было, а сейчас…- красивое лицо некрасиво искривилось.       Так Койон убедился, что не он один несчастен в этой крепости, просто вид несчастья у каждого разный.       А потом в крепости появился Марко.

×××

      Кейра неловко прокрутила в руках бант, пытаясь состроить такой вид, что она вообще не здесь.       Она с удовольствием бы сделала бы им всем одолжение. Если б могла. Вообще-то Кейре было всегда слегка смешно смотреть на эту его семейную эскелевскую идиллию, на то, что он где-то себе нарыл Цветок, и теперь -накуся-выкуси! — самый счастливый на свете.       Во-первых, Кейра терпеть не могла это сладкое семейное счастье, которое, по ее глубочайшему убеждению, есть сон, иллюзия и выдумка басноплетов типа Лютика, дабы книжонки свои глупым барышням продавать.       А во-вторых, этих вонючих зерриканских Цветов, которые родились уже такими, какими чародейки становились через много лет практики.       Если у тебя крючковатый нос и большая жопа, и ты надрывно копишь на гламарию в надежде выйти замуж за глупого удельного князька и прибрать княжество к рукам, то вырабатывается характер. Если ж ты от природы такая, что мужики знай слюни пускают, то характер не вырабатывается.       Тьфу тогда на тебя!       Однако соображения эти Кейра предпочитала держать при себе. Эскель тут явно был чем-то вроде неформального лидера, и если ему уж приспичило спасти непонятного пацаненка, то ясно как день, он своего добьется.       Пацанёнка даже Кейре было жалко. Смерть и страдания, когда без выгоды, и просто так, даже она, конечно же, не любила. Кроме того, вызывало уважение то, что малой не побоялся в сундук к Моранде сигануть и таким образом бросить вызов судьбе. Рисковал головой. Девяносто девять процентов кметов на его месте приняли бы его нелегкую судьбу и сдохли.       И если б Кейра могла, видит Мелителе, она б вернула ему зрение. Но она не могла.       Злило, что, кажется, её одну в этой комнате эта трагедия до печенок не трогает. Одним слепым больше, одним меньше. Мир вообще несправедлив.       Она вздохнула как можно более глубоко и трагично, и развела руками.       — Если даже ваше мутация не поможет, то я тут бессильна. Не знаю, где он это подцепил, но это вроде нового варианта Катрионы. От такого лекарства пока нет.       Сидящий рядом с ней на диване Койон посмотрел на неё с таким горьким отчаянием и каким-то непониманием, что Кейре опять стало неловко. Похоже, все тут они высокодуховные, а она одна — циничная стерва.       — Ну извини — проскрипела она, — слюны волколака у меня тоже нет! Койон вдруг вскочил и, как ошпаренный, выбежал из комнаты.

×××

      Эскель сидел у кровати заснувшего ребёнка и у него рвалось сердце. Широкие плечи ведьмака поникли, он постоянно кусал губы и нервно чесал шрам. Полчаса назад Марко открыл глаза и кроме того, что они стали жёлтыми, а зрачки — вертикальными, не изменилось ничего. Мальчик так и видел перед собой черноту — даже не понял, что повязки больше нет. Ребёнок услышал рядом голос Эскеля, успокоился и снова заснул, как ни в чем не бывало. Мутация не сработала.       Думать о том, как он скажет любимой женщине, что чудом обретенный, выстраданный сын останется навсегда слепым, он не хотел совершенно.        Если б он мог, он бы Марко свои глаза отдал!       В дверь тихо поскреблись и Эскель вздрогнул. Пожалуйста, нет. Ему нужно еще пару минут, чтобы прийти в себя.       За дверью, однако, эти пару минут ему давать никто не собирался.       За дверью оказался Койон, который непонятно почему по-дурацки счастливо улыбался — Эскелю с трудом удалось подавить в себе раздражение. Рядом маячил тонкий женский силуэт, и Эскель, присмотревшись, узнал свою старую знакомую. Койон обнимал девушку за плечи настолько недвусмысленно, что если бы у Эскеля остались на это силы, он бы очень удивился.       В других обстоятельствах он был бы рад Анку видеть. Сейчас же ему было ни до чего. Анка смотрела на него грустными глазами, и, в отличие своего спутника, улыбаться не собиралась.       А потом ступила вперёд, перетекая в свою другую форму, обрастая огненным мехом. Волчьи когти лязгнули о камень. Волк мягко запрыгнул к Марко на кровать и лизнул ему один закрытый глаз, а потом другой.       Ребёнок замотал головой и проснулся.       Проморгавшись, он уставился перед собой.       — Красная собака? — искреннее удивился Марко. И тут же расплылся в улыбке, — Какая красивая! Что ты тут делаешь, собачка?       Огненно-рыжий волк оскалил пасть, тоже улыбаясь, положил мягкие рыжие лапы ребёнку на плечи и еще раз, с размаху, лизнул Марко своим языком.       Марко очарованно запустил пальцы в огнннную щерсть, смотря на Анку своими новыми ведьмачьими глазами — не карими, а жёлтыми, с вертикальным змеиным зрачком.       — А можно, — робко спросил он у окаменевшего от шока Эскеля и непонятно почему счастливого Койона, — можно мы эту собачку себе оставим?