для счастья нужно лишь сложить пазл с котятами.

на лесной опушке стояла хижина. про неё никто не знал и потому к ней никто не подходил. но лесная хижина всё равно была, стояла, жила, дышала, цвела, и в ней заводились маленькие сектанты — крохотные бессмертные детские души. когда-то хижина принадлежала старому леснику, но его съели хвойные ветки и пузырчатый мох. новый владелец нашёлся сразу — поросшие пылью и чудом деревянные половицы оккупировал десятилетий мальчишка, который в будущем станет предводителем лесной секты. когда-нибудь её будут бояться все кукушки опушки. хижина была пристанищем для детских мечт и звериных детёнышей — они стекались на зов леса, пригревали руки-зубы-ноги-животы-хвосты на плетёных ковриках и солнечном чердаке и оставались, становясь частью секты. разношёрстные, несуразные, чудесные. про них могли бы писать сказки, но про них никто не знал. они собирались, как детальки пазла с котятами. бан чан — почти взрослый, к тому моменту уже двенадцатилетний, ответственный. его уважали и побаивались, потому что он мог обнять весь мир, а потом, не разжимая объятий, этот самый мир придушить. он был владельцем хижины и предводителем секты, к нему относились как к отцу и сторожиле леса. он умел варить рамён, зарабатывать деньги и любить. в общем, бан чан был чудесным. сынмин, выкрашенный волосами под кровь или вишнёвый сок, обожал документальные фильмы про серийных маньяков и мог детально описать убийство человека любой подручной вещью в доме. поговаривали, что у него под подушкой хранится набор ритуальных клинков для жертвоприношений, которые он использует вместо канцелярских ножей и чистилки для картошки. минхо — бесстрашный лесной кот. кажется, бан чан говорил, что подобрал его на опушке, но минхо заявлял, что пришёл сам и уйдёт, когда пожелает. заявлял, но никогда не уходил, зачастую пригреваясь на тёплых коленях чонина или хёнджина. джисон как-то попытался почесать его за ухом — с тех пор заикается, когда видит что-то похожее на кошачьи зубы. феликс был клыкастым, яблочным и солнечным. хёнджин говорил, что на него невозможно смотреть без тёмных очков, а чанбин всегда смотрел в упор (поэтому, наверное, и был единственным очкариком среди бессмертных — другие заботились о своей роговице и солнечным лучам поджигать её не давали) и позволял закутываться в свои руки, как в объятия. чанбин — четырёхглазый, пугающий и плюшевый. его боялись с первого взгляда, но бескомпромиссно влюблялись со второго. он любил долгие объятия и есть всё, что только попадало в поле его четырёхглазого зрения. другие дети обожали греться на нём и прятаться за его спину от вредных ворон и взрослых. он был достаточно маленьким, чтобы спрятаться за пакетиком чая в кружке, и достаточно сильным, чтобы вытащить на себе всех ещё плохо ориентирующихся в лесу сектантов, заблудившихся в трёх елях. чонин был самым крохотным из них и напоминал сборник учебников по астрономии, которую будут преподавать только в восьмом классе. он обожал космос, а все обожали его. чанбин без устали катал на плечах, бан чан жертвовал самый вкусный рамён и право первого укуса, джисон щекотал до коматозных припадков, но с любовью. чонином был очарован мир, а мир очаровывал чонина. воистину, у него были самые здоровые отношения с этим мирозданием. джисон был катастрофой. джисона они однажды сняли с ветки у верхушки кедра, на которой тот повис в неудачной попытке то ли повеситься, то ли стать выше травинок (спойлер: ни того, ни другого у него не получилось). джисон был закрученной до отказа юлой и создавал ураган самим фактом своего присутствия. джисон перманентно выносил всем мозг из головы, и минхо обещал, что однажды вынесет его из хижины ногами вперёд, но на самом деле джисон был вполне выносимым и милым (даже когда болел асфальтовой болезнью по всему телу и заражал ей окружающих). хёнджин пришёл последним, но остался накрепко — так, словно был истинным владельцем хижины и половиц, поросших пылью и чудом. однажды он просыпал на половицы тени для глаз, и с того момента они стали отливать золотом. он был драматичным, громким и судорожным. его связывали всеми подручными средствами, но он был как прутик гибкий и почти как феликс кусачий, и потому вырывался с поразительной лёгкостью. он любил ласточек, горячий шоколад и отсутствие тишины. если джисон был катастрофой, то хёнджин создавал вокруг себя хаос — он очень боялся жить в упорядоченном мире. так на лесной опушке поселились восемь человекоподобных зверят-сектонят. вы можете не верить, но они есть. они безумные, наверно. маленькие, живые, недавно умершие и бессмертные. всезнающие дурни, наивные старики в мудрых детских шкурках. возможно, их придётся отдирать от асфальта лет в двадцать, но, возможно, им не дожить и до совершеннолетия. возраст согласия придумали идиоты и взрослые (найдите десять отличий), а они целуются в щёки, как в обнажённые души, лет с семи. сигареты и алкоголь продаются с восемнадцати, но они пьяны с рождения, и в этом их сила. быть пьяными по жизни и от жизни. они бегают по гаражам и заброшенным складам в лесной чаще (остаткам когда-то жившей и гудящей производственной части для создания самолётов), ползают по страшно торчащим арматурам, как крохотные обезьянки, и порой воруют у идиотов и взрослых (ну хоть одно отличие найдите) блестяшки и улыбки. они знают лес вдоль и поперёк, но явно потеряются на пути в школу — их там не любят, и поэтому они в неё не ходят. ну, чонин, разве что, но чонин — сборник учебников по астрономии, которую будут преподавать только в восьмом классе, а потому ему можно. чанбин как-то разбил окно в актовом зале колонкой одноклассника, из которой играло что-то грустное (чанбин грустного не терпит) — его уже два года ищут, чтобы поставить на учёт, но он скрывается по зарослям лопухов и клубничным грядкам. бан чан сам эту клубнику сажал, поэтому она самая вкусная и, скорее всего, ядовитая — маленькие бессмертные сектанты омывают её в святой воде, прежде чем съедать (все, кроме джисона, потому что желудок джисона может переварить даже гвозди и крыло пластикового самолёта из заброшенной фабрики в середине леса — проверено на практике). однажды наевшийся омытой клубники минхо лениво потянулся в кресле-коляске, оставшейся от прошлого владельца хижины, и, кажется, хотел пошутить, что готов отрубить ноги, чтобы с неё не слезать, но не пошутил — у крутящегося рядом слишком нежного хёнджина была слишком хрупкая психика для такого. услышит — грохнется в обморок, а потом притащит топорик и со слезами в глазах пролепечет «если ты так хочешь, я могу помочь». дивная дурная синица. джисон когда-то загорелся идеей присвоить каждому из бессмертных сектантов по тотемному животному, и его сразу окрестили белочкой. той, которая от белой горячки — у сынмина спилась мать, поэтому он точно знал. джисон чуть не взорвался от обиды — трясся он тогда действительно взрывоопасно, — но прозвище приелось без его воли. теперь он пытается смиряться. хёнджина назвали синицей, потому что носился и кричал он так же сладко, звонко и угорело, как желтобрюхая птица. минхо негласно стал котом, но он им, собственно, и являлся — лесным, диким, любящим засыпать на острых и тёплых коленях чонина. чонин, кстати, был лисёнком — в честь обожаемого им «маленького принца» (чонин чуть не расплакался от благодарности, когда его так назвали, и любил свою кличку, как никто). сынмин, закономерно, оказался щенком, потому что был похож на чонина, но при этом был одомашненным. когда они засыпали в обнимку, то переплетались хвостиками, и остальной бессмертный зверинец скоропостижно умирал от умиления. бан чана обязательно нужно было сделать хищником, поэтому долгие дебаты между львом и волком шли целую ночь — по итогу выбрали волка, потому что он был главным в лесу. когда минхо (отстаивавший позицию льва, ибо не хотел быть единственным кошачьим) попытался заявить, что медведь будет покруче — его избили щекоткой, и с тех пор медведей в их лесу не водится. чанбину отдали тигра, потому что в тот день он был полосатым и усатым (вязаный свитер и перманентный маркер) и потому что минхо всё-таки отчаянно нуждался в ком-то кошачьем. над феликсом сломали голову — он совершенно не вписывался в рамки земных животных. в результате назвали фениксом (черновой вариант с василиском не выдерживала хрупкая психика хёнджина) — из-за созвучия и любви ко всему солнечному, а потому горящему. лесные бессмертные звери оккупировали опушку и резвились на ней, пока лисёнок не спохватился — через час ему нужно было в школу. восемь дурней, сталкиваясь руками-зубами-ногами-животами-хвостами, бежали по незнакомым асфальтовым тропинкам, плутали по чуждым сектантам городским улицам, но всё-таки привели сборник астрономических учебников к первому уроку. чанбина заметил кто-то из взрослых идиотов, и поэтому они, всей гурьбой потрепав чонина между лисьих ушей, побежали прочь — к деревьям, скрываться от учёта. чонин вернулся к ним чуть позже, гордо похвастался пятёркой в дневнике и забросил портфель в один из дальних углов хижины, мариноваться на всё долгое безшкольное лето (в сентябре его так никто и не смог отыскать). лесная хижина была их домом, потому что все они отчасти были бездомными: бан чан был сиротой (старого лесника — его дедушку — съели ели и мох), у него не было родителей, поэтому он сам стал отцом для семерых детёнышей, и, признаться честно, отцовство у него отлично получалось; чанбин был по-королевски богатым из-за своей семьи (на удивление полной), но его забыли и потеряли на третьем этаже домашнего дворца лет в восемь, поэтому он был сам по себе; минхо просто был котом — его дом был везде и нигде одновременно (сектанты ни разу не слышали, что у него есть какие-то родственники, поэтому джисон решил, что минхо вылупился из пробирки, и все приняли эту версию за истину); хёнджин жил с тётей, но она, больная альцгеймером, часто этого не помнила, поэтому он ночевал в её квартире исключительно редко, предпочитая создавать хаос там, где его хоть в лицо (очень красивое, к слову, лицо) знали; джисон заявлял, что пришёл с другой планеты — ему все верили (потому что были убеждены, что с прошлой планеты его выгнали из-за природной катастрофичности), а бан чан, подрабатывавший в кофейне, куда джисон часто захаживал со старшим братом, тактично не раскрывал его маленькой тайны (поэтому и был лучшим отцом); у феликса была мама и был папа, но он не знал об этом — его ещё в младенчестве отдали бабушке, и он рос в окружении манной каши с комочками, пузатого телевизора, завешенного полупрозрачной белой шторкой, и бедности — бабушкина пенсия позволяла очень немногое, но феликс никогда не жаловался, думая, что все люди живут так, как он; сынмин был обладателем собственной комнаты и пьющей матери — две пропорциональные противоположности счастливого детства — и дома его особо никто не ждал, если не надо было раз в неделю вынести пару мусорных пакетов с бычками и бутылками; а у крохи-чонина всё было хорошо — любящая мама, не ушедший папа, три старшие сестры и два старших брата. его просто однажды забыли посчитать, как главного героя «один дома», поэтому шестой ребёнок по счёту в семье стал невидимкой — его тоже кормили, одевали и отправляли в школу, просто порой забывали — и тогда он сбегал в лес. в хижине обитали восемь зверят-потеряшек, восемь деталек маленького крепкого пазла с котятами, восемь крохотных бессмертных сектантов. они сцепились друг с другом, пару раз подрались за лучшую комнату в доме (чердак), но по итогу всегда спали гурьбой, комком из рук-зубов-ног-животов-хвостов раскинувшись на золотистых половицах, плетёных ковриках, кресле-каталке, диване на пружинках, побитом краской и детством матрасе, широких подоконниках и вечнозелёной траве. днём они могли разбежаться по делам, да и ночью порой тоже, но утром и вечером обязательно стекались на опушку и устраивали лесные посиделки с кружками, чашками, стаканами и блюдцами, в которые папа бан чан заботливо наливал чай. образовывали пентаграммный круг из восьмиконечных звёздочек и творили бог знает что. джисон, однажды загоревшийся идеей стать журналистом, судмедэкспертом и космонавтом одновременно, устроил невероятно увлекательный социальный опрос, получивший историческое название «белиберда обо всём-всём-всём в мире и за его пределами»: — что было бы, если бы у котов были пальцы? — они бы давали тебе щелбаны за глупые вопросы, — мяукнул минхо из дальнего угла кухни, смешивая в заварочном чайнике кошачью мяту, смородиновые листья, чабрец, кусочек молочного шоколада, маленького чанбина, крыжовник, землянику и бумажку с чьим-то секретом (минхо делал самый вкусный чай в мультивселенной, как обычно). джисон обиделся, но записал ответ в погрызенный блокнотик, втихую стащенный у бан чана с чердака (на самом деле бан чан знал, но против не был). — какой вкус у бензина в луже? — о, я знаю, знаю! — подскочил хёнджин, сразу случайно опрокидывая стопку из подушек, тетрадей, тётушкиных украшений и чищенных вишен, которую собирал последние минут сорок. создал очередной хаос. — как у заката в море! и пожара в банке! не который денежный, а которая стеклянная такая, главное, чтоб стерилизованная, чтоб можно было пожар законсервировать. о, и ещё как у несданной весь триместр домашки, и как язык у феликса, когда он кусается! джисон, судорожно пытавшийся успеть законспектировать всю хаотичную синичью трель, в итоге написал только «закат, банка, феликс», почесал погрызенным карандашом голову и в целом остался доволен ответом. он бредни хёнджина понимал хорошо, потому что катастрофа с хаосом были разными, но из одного материала и сути. однояйцевые, в общем. — хорошо. так, дальше. когда инопланетяне прилетят на землю? — тебе с точностью до года или до минуты? — поинтересовался феликс. — инопланетян не существует, — мстительно мявкнул с кухни минхо, хлебнув заваренный чай. — ты же уже тут, — захлопал лисьими глазами чонин. все умилились и согласились с его вариантом. — та-ак. почему вода искрится золотом на солнце? — хёнджин снова просыпал тени! — тут же сдал друга феликс. чонин захихикал, активно кивая. нежная психика хёнджина не выдержала удара предательства, и он свалился в обморок. бан чан по-отечески заботливо побил его по щекам, и хёнджин быстро воскрес обратно, сразу начав разбрасывать подушки, тетрадки, украшения и вишню по столешнице. создавал крайнюю степень хаоса — успокаивался. когда зверинец более-менее притих, джисон продолжил: — на кого я похож? — на белку! — раздалось единогласное со всех концов, углов и сусеков хижины. — идите вы, — пробубнил джисон и вычеркнул вопрос из списка. — не выражайся, — чанбин дотянулся до его макушки учебником по литературе для первого класса (он помогал чонину заполнить читательский дневник, заданный на лето) и стукнул его мягким разворотом со стихами пушкина. пушкин к голове джисона не прижился, поэтому сразу отскочил от волос помятыми строчками и рассыпанными строфами, сопровождаемый звучным «ой» и громким «не пойду я в твоё лукоморье». социальный опрос медленно доводил новичка-журналиста до катастрофичного состояния психики, и поэтому он перешёл на вопросы попроще: — сколько ударов палочками для еды по человеческому телу нужно сделать, чтобы добиться летального исхода? — пятьдесят четыре, — сразу со знанием дела ответил сынмин, и тут же спохватился, оправдываясь. — в среднем. наверное. — хорошо, — авторитетно кивнул джисон и с видом важности президента галактики записал число в блокнот. — это деревянными или металлическими? — бывают металлические палочки?! — феликс подскочил на месте и вперил в джисона поражённый взгляд, заявляющий «скажи, что ты пошутил, или я кинусь тебе на шею восторженно-неверящей обнимательной удавкой». джисон виновато потупил взгляд — они негласно (потому что упрашивающий чанбин не имеет права голоса) решили ни за что не напоминать феликсу, что бывают не нищие люди. — я куплю тебе парочку, — наконец сдался джисон. феликс восторженно закричал и кинулся ему на шею неснимаемой петлёй. бан чан, подслушивающий из угла, недовольно зыркнул на джисона и — когда того уже успел придушить микроинфаркт — одобрительно улыбнулся. остановившееся было сердце радостно забилось, и феликс, лежавший неподъёмным одеялом у джисона на груди, звучно ойкнул, когда пульс ударил его в солнечное сплетение. — твоё сердце бьётся слишком сильно, — пожаловался феликс, чуть сползая с буйствовавшей грудной клетки. — я не могу его остановить, прости, — искренне извинился джисон. феликс фыркнул и обиделся. минхо — самый смелый из бессмертных мальчишек — прописал по веснушчатому лбу лёгкий щелбан. его чуть не убили. бессмертные комочки рук-зубов-ног-животов-хвостов с воплями бросились на минхо, придавили того к золотистой половице и начали избивать щекоткой. феликс — самый клыкастый из них — почти откусил кошачье ухо, но остановился только на заверещавшем от испуга лесном коте. минхо икал, но даже не думал извиняться. уже не обиженный, но активно делающий вид феликс сбежал к чанбину и завернулся в его валерьянковые объятия, как в махровый халат. бан чан глубоко вздохнул из угла — все судорожно затаили дыхание. бан чан вздохнул ещё раз — по спине особо психически-неустойчивых (чонин, джисон и хёнджин) покатился холодный пот. бан чан вздохнул третий раз — тут в обморок упали почти все — и наконец сказал: — пошли в лес. — закапывать тело минхо? — тут же оживился сынмин. — нет, — бан чан почти вздохнул, но решил, что на сегодня с них хватит. авторитетно поднял вверх указательный палец. — ловить кукушек. все успокоено выдохнули и побежали, спотыкаясь о руки-зубы-ноги-животы-хвосты, хватать панамки, сачки, пакетики, корзинки (песочные, которые чанбин не успел съесть на завтрак) и контейнеры из-под корзинок. охота на кукушек была любимым занятием лесных сектантов. они ловкими обезьянками заползали на деревья, проверяли гнёзда дроздов, ласточек и сородичей хёнджина — синиц. если в гнёздах оказывались подкиданные чужаки, то сектанты выманивали их на червячков и утаскивали в хижину. выращивали, как своих, кормили, помогали научиться летать — в общем, спасали других пернатых обитателей опушки и воспитывали в будущих кукующих совесть, чтобы мамы не выкидывали детей в чужие семьи. если получалось словить взрослую кукушку, не поддающуюся перевоспитанию, то её приносили на суд к старожиле леса (дальнейшую судьбу нерадивой матери никто не знал). человеческие зверята давали птицам то, чего не имели сами, и устанавливали тем самым хоть какую-то справедливость в мире. к этому их приучил хозяин леса — волк бан чан, взявший под опеку семерых кукунят и растивший их, как родных. как же сектантские кукунята его обожали. наохотившись всласть, дети собрались на магической, отчего-то идеально круглой поляне, на которой стояла хижина и к которой из всего леса вели лисьи тропы (чонин активно отрицал свою причастность к их появлению). улов был сказочный: хёнджин держал в панамке уже поросшего детским оперением, но ещё не умеющего летать птенца, джисон наловил дождевых червячков в сачок, чонин нянчил в лапках рыжую божью коровку, минхо по-кошачьи шипел и не давал четырёхглазому чанбину стащить из пакетика ягоды, с боем отобранные у колючего куста дикой малины, феликс клыкасто улыбался и еле касаясь, с неподвластной никому, кроме него, бережностью гладил пойманного в панамку кукушонка по лысовато-перьевой голове, сынмин где-то нашёл раздвоенную палку и теперь стругал из неё оружие дальнего применения для подбития взрослых неперевоспитываемых кукушек, бан чан принёс из хижины чай, восемь кружек и плед для вечно мёрзнущего хёнджина. кукушонок кричал и возмущался — его быстро заткнули наловленными червячками и отдали бан чану. минхо бесшумно пробрался ближе к закутавшемуся в плед хёнджину, отдал пакетик с малиной феликсу, как плату за пользование хаососоздавательной подставкой, и улёгся хёнджину на острые тёплые колени. феликс принял плату, накормил просяще округливших глаза лисёнка и щенка, оставшуюся часть вкусности пожертвовал вновь доставшему откуда-то журналистский блокнот джисону и, покопавшись в карманах, выудил примирительную шоколадку для обидевшегося прожорливого чанбина. чанбин примирился, умертвил сладость в один укус и разлил по восьми кружкам чай. вечер пробирался по верхушкам деревьев и медленно сползал по стволам вниз. будто ласковая хищная ящерица, несущая на хвосте сумерки и прохладу. джисон закончил очередную волну социального опроса, сынмин доделал рогатку и залез под краешек пледа к хёнджину, случайно разбудив пригревшегося на острых коленях лесного кота. минхо возмутился и переполз к чонину, давно сдувшему с пальцев божью коровку вместе с заветным желанием, свернулся клубком на лисьих лапах. чанбин налил всем ещё по одной кружке чая, поправил очки на переносице и продолжил удивлять младших сектантов историями о жизни во дворце. бан чан закончил лекцию о совести для кукушонка и отнёс его отдыхать в тёплую хижину — с завтрашнего дня начнутся уроки полётов, поэтому птенцу надо было хорошенько выспаться. кто-то озвучил мысль о костре, но бан чан, использовав весь свой отцовский авторитет, сразу запретил — трава была сухой, и они могли ненароком спалить весь лес, если бы чиркнули спичкой. пришлось развлекаться по-другому. хаосообразующий хёнджин рисовал как бог. у хёнджина в руках был огрызок блокнота (чанбин, когда голодный, и не такое мог съесть), на котором проводился социальный опрос новичка-журналиста, и наполовину приконченная шариковая ручка. он повёл чернильным шариком по клетчатой бумаге, и маленькие сектанты восхищённо-любопытственно затихли, во все разноцветные глаза смотря на чудо. под умелой рукой хёнджина оживали лесные зверята — большой волк сторожил деревья у опушки, на ветках ёлки дрыхнул феникс (скоро он проснётся и всему лесу придёт счастливый конец), в густой траве возились-кусались-миловались щенок с лисёнком, дурная синица кругами летала вокруг умывающегося кота, усевшегося на ступеньках лесной хижины, под хвойными стенами прогуливался вечно голодный тигр, порой подозрительно зыркающий на мотающуюся белогорячковым ураганом по клетчатой странице белку — явно съел бы в конце концов. очаровательно. бессмертные дети чуть ли не пищали от восторга. чонин хлопал густыми ресницами и, кажется, уже готов был чувственно поплакать от радости. хёнджин протянул ему творящую чудеса шариковую ручку: — нарисуй что-нибудь. лисёнок забрал в подрагивающие лапки волшебную чернильную палочку, напряжённо прикусил губу, пока думал, что нарисовать, и по итогу обвёл всю картину в рамку в форме сердечка. лисьи ушки припеклись румянцем, когда он детским каллиграфическим почерком подписал лаконичное и многозначительное «семья. люблю» в уголке погрызенного листа. бессмертные сектанты разбились на атомное умиление и скоропостижно скончались, бросившись обнимать-целовать-гладить чонина и обещать повесить произведение искусства в рамочку на стену. вечерняя ящерица доползла до нижних веток елей, и папа бан чан погнал зверинец в хижину на ужин. поначалу сопротивляющиеся дети кинулись к дверям наперегонки, как только услышали, что на ужин будут пельмени. кукушонка поставили во главе стола на пачку чёрного чая и старенький магнитофон, чтобы не мешал готовить. чуть не поседевший минхо судорожно оттащил джисона с хёнджином от плиты, когда они попробовали сунуть носы в газовую горелку, и рявкнул на чанбина, попытавшегося стащить из запасов нелегальное овсяное печенье. ужин варил, очевидно, тоже минхо. он вообще кроме себя к плите подпускал только бан чана и сынмина — остальные бы точно спалили весь лес и их единственный настоящий дом в придачу. вода в кастрюле не шевелилась уже две минуты, медленно прогреваясь, и джисон спровоцировал ритуальные танцы, чтоб пельмени сварились быстрее. дети обступили плиту половиной хоровода и стали по-медузовски качаться из стороны в сторону, приговаривая «закипай, закипай, закипай». маленькие бессмертные сектанты. бан чан, навздыхавшийся за вечер, улыбнулся и почувствовал, что любит их. после ужина половина детей сбежала в лес и вернулась с полными карманами светлячков — они светили так ярко, что не было необходимости тратить электроэнергию для подсветки утонувшей в ночных сумерках хижины. за день набегавшиеся, накричавшиеся и налюбившие мир зверята устали и сонными мушками ползали по дому, не желая идти спать. чанбин, придвинув очки ближе к глазам, читал «маленького принца» чонину, сидящий рядом и рисующий план побега из маньяковского подвала сынмин не скрываясь подслушивал. джисон от скуки строил карточный домик, и хёнджин рушил его каждый раз, когда наступал джисоновский ход в «дураке». минхо обыгрывал их обоих, но виду не подавал. феликс уболтал бан чана научить его играть в шахматы. это было почти как в детстве (раннем, не таком волшебном, как сейчас) — тогда тоже играли в лошадок. те тоже захватывали королей и страны. буква «г» вправо и вверх, влево и вниз, потом влево и вниз снова. ложится, как в гробик из спичечного коробка. феликс вспомнил, как похоронил в таком любимую муху лет в пять. любимую — потому что она всегда отлипала от клейкой ленты и тринадцать раз сбежала от мухобойки. феликс ловил её всё лето и потом долго плакал, когда бабушка поймала муху влажным от росы полотенцем. хоронил — как сейчас помнит — с почестями и песнопениями. из лесной кукушки вышел хороший солист, жаль, что недолгий — кукукнула четыре раза и улетела подкидывать детей в самые красивые гнёзда. поэтому феликс ловит кукушек до сих пор — одна из них задолжала ему песню. — шахматы — это так весело! — радостно поделился феликс. бан чан улыбнулся, кивнул и поставил ему мат. загонять сектантов спать было гиблым делом, поэтому бан чан даже не пытался — они быстрее сваливались в сон сами, свернувшись разношёрстными клубочками на всех доступных плоскостях. чанбин засопел первым, уронив руку, держащую открытую на середине книжку про маленького принца. вторым отключился минхо, опять пригревшись на чьих-то коленях. кошачьи почти всегда засыпали раньше остальных. потом перестал зевать джисон, привалившийся спиной к половицам и ногами к стене. сразу за ним последовали хёнджин, чонин и сынмин. феликс держался до последнего, но ласкового поцелуя в веснушчатый лоб хватило, чтобы он задрожал ресницами и убежал смотреть сны. бан чан, убедившись, что все спят, выгнал на улицу слишком ярких светлячков и сам уснул, как только лёг на пружинистый диван. бессмертные сектанты чудесно лечили бессонницу. на следующее утро минхо, куда-то пропавший ночью — истинно кошачий поступок, — принёс в хижину новых обитателей в лице трёх кошек. кукушонка быстро переопределили на антресоль, чтобы уроки полётов не закончились жертвоприношением. минхо извели вопросами, откуда он притащил усатых пожирателей вискаса, но сам минхо только проникновенно заглянул в глаза бан чану и спросил, могут ли суни, дуни и дори остаться в хижине. бан чан понимающе улыбнулся и кивнул, потрепав по кошачьему загривку сначала дуни, а потом её хозяина. не получившие ответы сектанты решили, что минхо привёл к ним своих родственников из пробирки. идею высказал джисон — остальные единогласно поддержали. хёнджин сразу утащил дори, чтобы она попозировала для картины, чанбин переселился в кресло-каталку около открытого окна, потому что болел аллергией на шерсть, сынмин с чонином поползли налаживать первый контакт. суни, дуни и дори очаровали всех с первого взгляда, и их приняли, как родных. почти как кукушонка, почти как полноправных членов секты. самый сложный рубеж в лице бан чана кошки преодолели за считанные минуты — потёрлись о голые щиколотки вибрирующими от урчания боками, приветственно мяукнули что-то, что мог перевести только минхо, и без боя завоевали волчье сердце. на послеобеденном сне — после ещё одной кукушечьей охоты (правда, в этот раз безрезультатной), катания по деревянным перилам с чердака, забега до заброшенной фабрики по производству самолётов и почти спаленной стараниями джисона кухни — на золотистых половицах, плетёных ковриках, кресле-каталке, пружинистом диване, широких подоконниках, побитом краской и детством матрасе и вечнозелёной траве свернулись одиннадцать с половиной (кукушонок за целого не считался) клубков из рук-зубов-ног-животов-хвостов. секта бессмертных пополнялась. в лесной хижине не совершалось преступлений (ловля кукушек не в счёт), но в ней тоже сознавались. исключительно чистосердечными, исключительно в нарочно сделанном. так джисон признался, что умеет кататься на велосипеде, и что принесёт его завтра — учить чонина. так чанбин виновато показал ладони в крошках из-под песочных корзинок и пообещал скоро возместить ущерб чупа-чупсами (под строгим взглядом бан чана и горящим феликса тут же добавил, что и чупа-чупсы он тоже скорее всего съест). так чонин ткнул пальцем в раковину на кухне и смущённо сознался, что побаивается бытовой химии под ней, потому что знает от сынмина слишком много способов убийства с помощью fairy и антижира (хёнджин с джисоном одновременно вскочили с золотистых половиц и уничтожили опаснодействующие на детскую психику жидкости в раковинном сливе). так минхо, проснувшись от послеобеденного сна, невинно поцеловал бан чана в оголённую щёку и душу, а на удивлённо вздёрнутые брови просто сказал: — ты нравишься моим кошкам. это было громче признания в любви. это было чистосердечно и нарочно настолько, что до конца дня маленькие сектанты радостно бегали по золотистым половицам, порождая маленькие ураганы, и трогательно изводили третью пачку бумажных салфеток для промокания влажных влюблённых глаз. в лесной хижине действительно любили. это было чудесно. на следующий день джисон, как и обещал, принёс велосипед. чанбин и бан чан чуть не подрались за звание главного механика, а сынмин тем временем прикрутил палец к виску и дополнительную пару маленьких колёсиков к велосипеду. только поняв, что у них отобрали работу, главные хищники хижины успокоились и утопали грузными лапами за примирительным чаем. минхо, как обычно, заварил лучший в мультивселенной. учили кататься сразу троих — чонина, феликса и хёнджина. потом всех коллективно доставали из колючих кустов дикой малины (с дракой, потому что ягодная ведьма отказывалась отдавать детей и самую малость мстила минхо за украденные с веток ягоды. минхо прибил её мстительность палкой, будто она была крапивой), неглубоких оврагов и глубокого смеха. хёнджин падал то с велосипеда, то в яму, то в обморок, но его всегда вытаскивали, отпаивали чаем, откармливали омытой клубникой и сажали обратно на сидушку. чонин сперва побаивался поскрипывающей цепи и неустойчивых педалей, но вскоре бесстрашно катал на багажнике радостно лающего сынмина. феликс же не боялся абсолютно ничего (минхо даже успел распереживаться, что клыкастый зверёныш отберёт его звание самого смелого) и уже через полчаса падений и закономерного заражения джисоновской асфальтовой болезнью устроил с чанбином и минхо гонку по опушке. кошачьи по очереди управляли креслом-каталкой, и обязательно бы выиграли, если бы хёнджин не шепнул им просьбу поддаться. феликс всегда проигрывал по жизни, и хоть раз победа должна была достаться его солнечно-яблочному существу. их замысел феликс узнал ещё до того, как хёнджин его озвучил, но всё равно был до коликов и рвущего внутренности восторга рад выигрышу. под вечер вглубь леса улизнул бан чан, и к успевшим заволноваться кукунятам вернулся с детской мечтой, обёрнутой в помятую футболку. никто не знал, где он смог раздобыть пазл с котятами, но собирали детальки в цельную картинку они все вместе — всё-таки это им было не впервой. когда уставшим глазам и перегруженным дневным счастьем мышцам стало трудно не засыпать, а пазл был собран на две трети, бан чан стал незаметно и аккуратно выгонять в приоткрытую форточку недавно наловленных светлячков. — дособираем завтра, — нежнейшим ультиматумом объявил бан чан. постепенно слипающиеся в сонные комки руки-зубы-ноги-животы-хвосты не высказали ничего против. в конце концов, у них было всё время мира — всё-таки они были бессмертными детьми. бан чан ласково погладил по гибкой спине четверых кошек (на минхо задержался подольше, дополнительно почесав за ухом), аккуратно перетащил уснувшего чанбина из-за стола на пружинистый диван (у того на щеке чернильно отпечаталось начатое на листке стихотворение из чониновского читательского дневника), щекотнул взвизгнувшего хёнджина по острым рёбрам (хёнджин почти убил его и почти упал в обморок, но бан чан ласково улыбнулся ему, и тот сразу же простил его и обвил виноградной лозой объятий), забрал из рук джисона нечто, грозившее стать причиной схлопывания вселенной (взамен отдал маленький калейдоскоп — джисон чуть сам не схлопнулся от восторга), позволил клыкастому феликсу нежно покусать свою руку (параллельно гладя его по солнечным волосам и втихую воровато дыша исходящими от него яблоками), помог сынмину дорисовать план побега из маньячного подвала (сынмин восторженно захлопал глазами и даже не скинул с кроваво-вишнёвых волос по-отечески тяжёлую и ласково треплющую пряди ладонь), крепко обнял засыпающего чонина (тот привычно ткнулся носом ему в грудь и что-то тихо пробубнил на своём лисьем языке). с чувством выполненного долга бан чан привалился к побитому краской и детством матрасу и крепко уснул, ещё не зная, что завтра будет сидеть прямо на этом матрасе и совсем не по-взрослому плакать. он не помнил, но завтра у него был день рождения. сектанты запрятали в хижине множество подарков, но заплакал он только от мордочки волка, выведенного божественной рукой хёнджина серой глазурью на торте, и от чониновского детского каллиграфичного почерка, сложившегося той же глазурью в многозначительное «папа бан чан. любим». обнимали бан чана они всей многоликой звериной гурьбой. так крепко, что дышать приходилось душой, а не лёгкими. на сознание неоттираемо налипли золотые тени для глаз, вопросы новичка-журналиста, кукушиные перья, мультивселенские чаинки, счастливое детство и любовь. лесная хижина на опушке была, стояла, жила, дышала, цвела, и в ней жили восемь маленьких сектантов, три кошки и перевоспитанный кукушонок — крохотные бессмертные детские души. разношёрстные, несуразные, чудесные. о них могли бы писать сказки, но о них так никто и не узнал.