.

      Повернув голову, Генри увидел, что король смотрит на них, вцепившись в подлокотники трона. А рядом стояла Джоанна и продолжала смотреть на гроб. Генри сумел разглядеть в её взгляде надежду, но она гасла с каждой секундой. Ему вдруг показалось, что внутри вновь стала разрастаться недавно ушедшая пустота.       Эдвард что-то у него спросил, Генри интуитивно кивнул, и словно дал сигнал королю: он встал с трона и подошёл к сыновьям не самой здоровой походкой. Потом у него забрали Эдварда, но сейчас все его мысли занимал лишь один вид сломанной Джоанны. Он мог поклясться, что ни разу не видел, чтобы она была такой подавленной.       Нетвёрдо, но он встал на ноги и подошёл к ней. Волшебница посмотрела на него растерянно и тут же отвела взгляд, словно сейчас расплачется. Генри неуверенно похлопал её по плечу дрожащей рукой и заставил себя посмотреть на ящик с телом. Освальд лежал всё так же мирно и не думал, как бы не иронично это не было, вставать. Генри повернулся и стал выискивать взглядом Перси, но тот стоял вблизи, как будто ждал, когда Генри начнёт искать. Генри заметил, что Джоанна тоже смотрит на Перси, и не хотел думать о том, что, возможно, он сам выглядит не менее разбито — слабая надежда в глазах и слегка дрожащая рука. Перси покачал головой и Генри по губам прочёл: «Не хватило». Он не слышал ничего, в ушах звенела кровь. С усердием снова посмотрел на отца. Он думал, что истратил все слёзы на Эдварда, но ухватившись за борт гроба, он кривил губы, стараясь не двигаться, пока по щекам текли водопады скорби. Джоанна была в похожей ситуации, хотя Генри даже сквозь мутную пелену заметил, что она давиться слезами, не давая им вырваться наружу.       Кто-то подошёл к нему со спины и аккуратно положил ладонь на плечо, но Генри не среагировал. Он помнил, что отец учил его не зацикливаться на том, что уже произошло, но сейчас он не мог послушаться. Сейчас он хотел свернуться в клубок и скрыться навсегда. Ему хотелось забыть это всё как страшный сон. ***       Мой дорогой Генри,       я передаю эту записку с Карлом, но знаю, что прочтешь ты её при каких-то странных обстоятельствах, в которых я участия не принимаю. Странная вещь дар предвидения: я вижу, как ты читаешь письмо в заснеженном лесу, и знаю, что написал его я, но понятия не имею, что в нем. Это видение пришло ко мне среди ночи, и теперь я пишу эту записку, чтобы тебе было что прочесть, когда придет время, – звучит безумно, да? Знаю, мой дар иногда с ума меня сводит.       Сейчас я жду утра, чтобы исполнить свой новый план. Мне очень жаль, что так получилось и это чистейшая правда, но судьба сложная вещь, тебе ли не знать. Знаю, что ты умный мальчик и скоро всё поймёшь и я уверен, что ты возненавидишь меня, но что бы ни случилось, я буду защищать тебя ото всех. А от меня защищайся сам, у тебя это получается достаточно хорошо, чтобы я не убил тебя. Хотя, не очень-то я и хочу этого. Сейчас пишу, и даже не понимаю, что произойдёт между нами дальше. Неужели ты так и не перестал заботиться о всех зверях, не смотря на то, насколько они опасные?       Не знаю, как ты оказался там, где ты сейчас, но в любом случае, я бы не хотел быть рядом и знать, что ты на грани: раненый, одинокий, и, похоже, перепуганный до смерти — потому что совсем не знаю, как бы помог тебе в этой ситуации. Я чувствую, что как бы я ни старался, всё сведётся именно к этому. Я бы убил кого-нибудь за тебя, ты представить себе не можешь, на что люди способны пойти ради своего ребенка, да и я до тебя, если честно, не представлял, – но что бы я ни делал, это ничего не изменит. Повторю: я не знаю, как ты оказался там, где ты сейчас, не знаю, что будет после, и не знаю, чем тебе помочь.       Если все закончится хорошо, найди меня. Если нет, то это – наше прощание. Будь храбрым и хитрым. Перевяжи рану над коленом. Постарайся выжить. Ты лучшее, что было в моей долгой, долгой жизни.       Папа.       Генри на секунду прижал письмо к лицу и опустил на снег. В этой версии событий Освальд его даже не знал, но Странник был прав: записанные слова – живучая штука. Интересно, когда он успел его написать? Его вдруг отпустило, ужас и оцепенение как рукой сняло, голова заработала четко и быстро. Папа в него верил и он не должен его подвести. Хотя бы в память о нём. Генри снял куртку, потом – рубашку, с силой перетянул ею ногу над раной и надел куртку прямо на голое тело. Закрыл глаза и прислушался, прижавшись всем телом к склону. Снег глотал звуки, но он все равно различил вдалеке осторожные, тихие шаги. Скоро Хью появится на склоне и добьет его.       Нет, Хьюго. Не сегодня.       Слабая и глупая мысль о том, что отец будет им гордиться даже на том свете заставило подняться на чистом упрямстве.       – Я всё сделаю, пап, ты увидишь. ***       Генри сидел напротив мраморной плиты и держал в руке письмо, неизвестно когда написанное отцом. Странно, у всех могил, которые он когда-либо видел, были брёвна, но здесь над каждой возвышался белый камень. Отец со своим чёрным мрамором отличился даже здесь. Парень наконец-то вспомнил, для чего явился и уставился на это чёртово надгробие.       – Спасибо, – пробормотал, с тоской поглядывая на надпись: “Освальд Олден, дар предвидения, двадцать пятый день с Зимнего дня”. Он не знал, можно ли разговаривать в этом месте, но он не мог контролировать своё тело в этот момент. – Ты очень помог. Знаешь, я с радостью бы поболтал с тобой сейчас. Хоть в прошлое возвращайся, – нервно хохотнул. Генри затих, ещё раз подняв взгляд на камень. – Эдвард когда-то сказал мне о Серебряной Роще, но я тогда не знал, что это такое. А сейчас вспомнил. И надеюсь, ты слышишь меня там. – вновь замолчал, переводя дух. Слова встали поперёк горла, но он упрямо продолжил, полузадушенным тоном: – Я люблю тебя, пап.       Генри захотел представить лицо Освальда, если бы тот услышал его слова, но ничего не получил.       Он был на этом месте ещё несколько часов, вспоминая все дни, проведённые с отцом бок о бок, даже плохие, и никак не хотел уходить. Он почувствовал чьё-то присутствие в шагах двадцати, но сразу же выкинул это из головы, продолжив гипнотизировать взглядом мрамор, продолжив свой монолог в никуда:       – А помнишь, как мы пошли на охоту и я упал на реку? Это было зимой и лёд подо мной сразу стал таять. - Генри натянул подобие улыбки, но потом безнадёжно выдохнул, скорчив гримасу странной, неприятной боли. Глубоко вздохнул, уткнувшись лбом в колени, обнял себя за ноги и прошептал в пол силы: – Почему ты не вернулся? Ты же бессмертный. Вернись, пожалуйста. Пап, я скучаю. – он положил подбородок на колени. Неожиданно, даже для себя, всхлипнул: – Я скучаю.       По щеке скатилась одинокая слеза, которую Генри удивлённо стёр и с пару секунд глупо уставился на руку, с которой капелька испарилась быстро и незаметно. Подул ветер и словно ласково поглядил его по волосам. Генри застыл. Он не верил, что мёртвые могут являться вот таким дуновением, как во всех этих сказках, но сейчас ему хотелось думать, что это отец попытался его поддержать, и это желание было так же сильно, как мысль, что тот алый лист сорвал именно Огонь, оставив посмертный подарок. Генри бессильно закрыл глаза, свернувшись в клубок, продолжая сидеть.       – Генри, – спустя пять минут позвали его со спины, после двух десятков шагов. Генри узнал голос и обернулся, улыбнувшись, как ему показалось, очень весело.       – Да, Эдвард? – ответил он, оглядывая брата и не только его: рядом стояла Агата, — и Генри был готов поклясться, что у входа стоят Джетт и Роза.       – Тебя все ищут, – с неохотой сообщил Эдвард, со смесью хмурости и печали осматривая его и могилу Освальда.       Генри кивнул и повернулся обратно. Мрамор озарял тёплый закатный свет. Он хотел сказать что-то на прощание, но шею сдавило невидимой верёвкой и он не смог выдавить ни слова, не прозвучав при этом жалко. Медленно поднялся и ещё с секунд десять изучал землю под которой покоился гроб с телом самого близкого и родного человека.       – Пойдём, – сказал Генри и первым пошёл на выход.