2

            Роза замирает на месте, заставляя себя дышать, а надпись на ее руке начинает сильно гореть. Мужчина что-то еще увлеченно говорит, она смотрит на него — видит только затылок, волнистые темные волосы, широкие плечи. Его голова возвышается над остальными, а голос все рассказывает и рассказывает о стали и переборках. Ее начинает слегка качать, словно на волнах, и Роза выходит на балкон.       Она дышит прохладным вечерним воздухом, не в силах надышаться, руки сжимают гладкие мраморные перила. «Даже если ты кого-то и встретишь, это не имеет значения, — звучит в ее голове голос матери. — Метки — эту сущая ерунда». Роза смотрит на свое запястье — буквы слегка покраснели. И вправду, что это меняет? Тот факт, что мужчина, который ей предназначен, и которому предназначена она, стоит всего в нескольких метрах от нее, а она даже не видела его лица. Она помолвлена с Кэлом, скоро ее ждет свадьба и роскошный дом, а метки… это просто необъяснимое явление, уже мало кому интересное. Она садится в кресло, на столе рядом лежит книга — Роза бездумно берет ее в руки. Это мифы Древней Греции, любимые ею с детства, она открывает страницу наугад и бегает глазами по строчкам. История аргонавтов, похищение юноши Гиласа, которого заманили прекрасные нимфы… Роза читает, чтобы хоть немного отвлечься, чтобы помочь себе побороть желание вернуться в зал и рассмотреть наконец того мужчину, что произнес эти слова, чуть щекочущие ей кожу на руке. Она даже начинает читать вслух:       — Не найдя Гиласа, аргонавты вынуждены были покинуть остров.       Она слышит за спиной чьи-то шаги (хоть бы это был не Кэл), и, не оглядываясь, тихо дочитывает строку:       — Кораблю пришлось уплыть без него…       Позади кто-то шумно вздыхает, Роза оборачивается и видит расширенные карие глаза, приоткрытый в изумлении и неверии рот, мужское лицо — красивое и напряженное. Мужчина сжимает свое запястье через манжету рубашки, не сводя с нее взгляда, и Роза понимает — это он. Они молчат, потом мужчина сглатывает с сухим щелчком в горле.       — Бедолага Гилас, — говорит он с плохо скрываемым волнением. Подходит ближе, Роза видит, как у него вздымается грудь. — Впрочем, не самая худшая смерть.       Роза пожимает плечами, опустив взгляд на книгу.       — Его похитили, а не убили. Может быть, он прожил с нимфами долгие годы, наслаждаясь их обществом.       — Будучи в неволе? Вряд ли в ней вообще можно чем-то наслаждаться.       Роза рассматривает мужчину более пристально — он взял себя в руки и улыбается ей. Виски у него чуть-чуть припорошены серебром, а взгляд ореховых глаз кажется очень теплым.       — Я Томас Эндрюс, — он слегка кланяется. — Нас ведь не представили. Я вообще вас не видел, мисс…       Роза представляется в ответ, повторяя про себя его имя. Томас, Томас… Тоже какое-то теплое, смягченное. Она встает с места и подходит к перилам балкона, Томас Эндрюс позади смотрит на нее, она чувствует его взгляд.       — Что вы здесь делаете, мистер Эндрюс?       — Ну, я… Вынужден присутствовать. Я занимаюсь строительством кораблей. Работаю на верфи лорда Пирри. А вы…       — А я невеста мистера Хокли. Он будет поставлять для вас свою знаменитую сталь.       Он молчит дольше, чем положено по этикету, потом подходит, становится рядом, положив ладони на плоские холодные перила. Роза замечает, что у него большие натруженные руки, явно знакомые с физическим трудом. Ветер слегка обвивает их лица, Роза прикрывает глаза, думая о метках. Зачем они нужны, если ты все равно не можешь быть с тем, кем суждено? Как же нелепо, неловко… И он даже не знает, что предназначен ей, он не видел слов на ее руке…       — Хотите прогуляться по саду?       Странное предложение от едва знакомого мужчины, и она замечает краем глаза как он краснеет и сжимает руки. Роза смотрит сверху на сад, темный и таинственный. Да, ей бы хотелось сейчас побродить там, раздвигая руками тяжелые влажные ветки, чтобы ноги мягко погружались в напитанную водой покрытую травой почву. Но здесь Кэл, а он всегда крайне недоволен, когда видит ее в компании других мужчин и вообще, когда она делает что-то без спроса. Она молча качает головой и человек рядом вздыхает. Кажется, он расстроен и растерян, Роза улыбается ему, чтобы приободрить.       — Что вы сейчас строите, мистер Эндрюс?       — Пассажирский лайнер. «Титаник».       — «Титаник», — повторяет она. — Хорошее название.       — Он будет самым большим в мире. Восемьсот восемьдесят два фута и девять дюймов длиной. Восемь палуб.       Роза поворачивает голову, смотрит на него. Он отчаянно краснеет еще сильнее.       — Двадцать девять котлов… и… его двигатели… — кажется, он бормочет что-то себе под нос, явно недовольный собой, трет лоб и потом говорит: — Господи, простите меня, пожалуйста.       Она смеется. Он, замерев на мгновение — тоже.       — Обещайте мне танец, мисс Бьюкейтер?       Она кивает.       Танец, правда, у них не вышел — Кэл потащил ее знакомиться с кем-то. Роза рассеянно отвечает на формальности, выискивая глазами высокую фигуру и натыкается на взгляд карих глаз, раз, второй, третий… Томас Эндрюс явно хочет подойти к ней, а она хочет, чтобы он подошел. Порой кажется, что они вдвоем во всем зале, но это не так — чужие лица все мельтешат перед глазами, заслоняя их друг от друга. Когда они собираются уезжать, Кэл прощается с кем-то очень важным, Роза отходит в сторону.       — Мисс Бьюкейтер, — она оборачивается. — Вы… вы верите в метки?       Томас Эндрюс смотрит ей в глаза, дышит так, будто долго бежал, у него горит лицо и большие, но симпатичные уши. У Розы, кажется, тоже, так становится жарко.       — Я верю.       Он кивает. Потом кусает нижнюю губу, оставляя на ней вдавленный след от белых зубов и говорит:       — Тогда мы должны увидеться снова. Да?       — Да, — кивает Роза. — Непременно.       Кэл берет ее за локоть, смерив Эндрюса подозрительным взглядом, и ведет к выходу. Роза чувствует взгляд на своей спине, словно нити натянулись и вот-вот порвутся, а когда порвутся, станет больно… Но ей не больно, как ни странно. Она верит в метки и верит в их встречу.

***

      Томас Эндрюс не спит которую ночь толком, иногда засыпает прямо за столом, сроки горят, возникают бесконечные проблемы — каждый день, каждый час, без передышки. «Титаник» словно не хочет в плаванье, придумывает себе задержки, и сам Бог будто помогает ему — то сорвались поставки, то началась очередная забастовка шахтеров, то «Олимпик» потерял винт, занял соседний док и первый рейс опять откладывается. У Томаса порой кружится голова, он не видел родителей уже два месяца, мама обижается, звоня ему по вечерам, дядя Пирри тоже раздражен — «надо торопиться, Томми!»       И лишь изредка, в ночном кабинете, под шум верфи он вспоминает тонкое юное лицо, рыжие волосы и глаза цветом как подсвеченные солнцем бирюзовые морские волны. В такие минуты Томас водит пальцами по метке, злится, даже ударяет один раз по столу кулаком. Надо было остановить ее, расспросить, узнать, где она остановилась, не отпускать… Но она ведь чужая невеста, она выходит замуж… И метки необязательно приводят к обязательному счастью, не отбивать же ему чужую невесту. Но сердце ноет, стучит с трудом, словно залитое густым мазутом.       «Дурак, дурак… Надо было не отпускать».       Он не замечает, как наступает апрель, и сам лично возится целыми днями на корабле, подгоняя своих людей, помогая во всем, начиная со сложной настройки электрогенераторов и заканчивая расстановкой плетеной мебели в кафе. Скоро первый рейс, все должно быть безупречно…       Безупречно, конечно, никогда не бывает, они так и не отладили толком отопление в нескольких каютах, пара кают до сих пор не отделаны, в некоторых местах еще не просохла краска, но все это мелочи. «Титаник», поднимая волну, гудя двигателями и затемняя весеннее небо густым дымом, наконец-то проходит ходовые испытания и проходит их прекрасно — Томас украдкой шлепает по борту рукой, словно по крупу лошади — «Молодец!».       Отплытие из Саутгемптона назначено на десятое число, он еще успевает заехать к родителям. Мама вздыхает, поправляет ему воротник пиджака, отец отзывает в сторону, что-то говорит про юнионистов и сепаратистов, как дела с этим на верфи — Томас пожимает плечами, главное, чтобы обе стороны работали, а что до политических споров — это обязанности дяди. Неприятно думать о том, что все это его ждет — дядя намекает на то, чтобы Томас сменил его на посту председателя правления. Но сначала надо отправить «Титаник» в добрый путь, завершить первый рейс, исправить недочеты, и приняться за «Гигантик» — у этого малыша только все начинается…       Исмей приглашает его к столу пообедать с несколькими представительными людьми первого класса, Томас едва успевает сменить рабочий комбинезон на костюм, отмывает руки и все же опаздывает. Уже подходя к столу, он видит залитую солнцем девичью фигуру, высоко забранные волосы, шею с нежной кожей, напряженные лопатки под роскошным платьем и понимает — это она. Только потом он замечает Хокли и миссис Браун, Исмея, сухопарую чопорную даму — ее мать, как выяснилось… Но на самом деле они вдвоем. Они с Розой посматривают друг на друга, и солнечные зайчики от фарфоровых чашек заставляют щуриться, и этим можно прикрыть улыбки, которые сдержать невозможно.       Исмей его привычно захваливает, Томас говорит о «Титанике», думая только о ней, сбивается с мысли, миссис Браун в восторге от его неловкости, которую принимает за скромность. Каледон Хокли заказывает ягненка в мятном соусе, заказывает и ей, даже не дождавшись от нее ответа. Роза слегка краснеет, улыбка исчезает с ее лица. Она острит по поводу размеров судна и трудов доктора Фрейда, явно раздраженная, потом извиняется и уходит из-за стола. Десять минут спустя Томас делает то же самое.

***

      Он находит ее на шлюпочной палубе у правого борта. Подходит и становится рядом, глядя вниз, волны разбегаются от громадины корабля, закручивая гребни. Они оба молчат пару минут.       — Когда у вас она появилась? — спрашивает Роза. Томас расстегивает манжету рубашки и показывает ей.        — Недавно. Зимой.       Роза рассматривает его метку, поднимает взгляд, и у него опять болит в левой стороне груди. Как же она прекрасна. Какая она живая.       — А моя на мой шестнадцатый день рождения.       Томас бросает взгляд на ее запястье, буквы сейчас блеклые, едва заметные.       — Да, — улыбается Роза и произносит заученные слова: — «…в строительстве этих кораблей используется мартеновская сталь, с хорошим соотношением твердости и мягкости…» Целых четыре строчки. Я вообще не понимала, о чем это.        — Я тоже, — говорит Томас. — Какой корабль и без кого он должен был уплыть? Все гадал о чем речь. И, конечно, о том… кто и когда произнесет эти слова.       Он опять краснеет. Каледон никогда не краснел и не терялся, поэтому ей так непривычно видеть смущенным взрослого мужчину. Она решается на кокетство:       — Вы не разочарованы?       — Нет, — он серьезнеет, смотрит ей в глаза. — Нисколько.       — И я нет. Нисколько, — Роза отворачивается в морю. Она позволяет себе лишнего, но что может быть лишнего между ними, если сама судьба решила, что именно они должны быть вместе. Но это невозможно и они оба это понимают.       — Вы построили прекрасный корабль.       — Спасибо, — он улыбается совсем как мальчишка. Они опять неловко молчат, глядя как белоснежные чайки несутся наперегонки с кораблем.       — Сколько, вы говорите, у него котлов?       Томас Эндрюс улыбается еще шире.       — Двадцать девять, — и вдруг подмигивает ей. — А хотите на них посмотреть?