3 глава. Приближение сессии

      Погрузившись в пенную ванну, Мегуми застонала от удовольствия, наконец-то расслабляясь — впервые за сегодняшний сумасшедший день. Близилась сессия и она училась, как проклятая, только и делала, что корпела над книгами, но в конце дня неизменно заставляла себя отдохнуть. Отец повторял ей с раннего детства: уставший врач — плохой врач. Нельзя работать на износ, этим доктор не сделает лучше пациентам, наоборот — из-за усталости или болезни он может сделать ошибку, поставить неверный диагноз, написать что-то не то в рецепте, а у хирурга может дрогнуть рука, что уже по-настоящему смертельно опасно для больного, если произойдет это во время операции. Врач должен быть здоровым, чтобы лечить.       Мегуми зачерпнула в пригоршни воду с пеной и полила себе на руки, повела по плечам, скользя кончиками пальцев по коже. В ванной ее неизбежно преследовали мысли вовсе не о медицине, а о…       С того ужина они с Сано почти не общались. Если виделись, ограничивались приветствиями. Может, Сано и поговорил бы с ней, но Мегуми всегда спешила — и потому, что действительно спешила, и потому, что…       Чертов сосед не выходил из головы. Его широкие плечи, мускулистые руки, небрежно взлохмаченные черные волосы и открытый честный взгляд — типичная картинка «хорошего парня» из кино. И все эти его попытки пригласить ее на свидание — Мегуми удавалось игнорировать их, поскольку Саноске никогда не предлагал прямо, ограничиваясь намеками, но что бы она ответила, если бы он предложил?       Некоторые ее подруги из университета сказали бы, чтобы Мегуми просто переспала с ним и успокоилась. Или, если он оказался бы хорош, то переспала бы еще пару раз.       Мегуми почему-то так не могла. Ее не воспитывали целомудренной, родители не утверждали, что секс — это плохо, они оба были врачами и понимали, что это такая же физиологическая потребность организма, как сон и еда, пусть и не столь жизненно необходимая. Когда у Мегуми начались месячные, они объяснили ей все про секс, контрацепцию и беременность, но к физической стороне вопроса примешивалась и психологическая. Духовная. Было бы жестоко мучить Сано, если он в нее влюбится, а она в него — нет. Или если она в него влюбится, а он в нее — нет. Или если она в него влюбится, а потом узнает, что его вечные травмы были именно по той причине, которой она боялась.       Поступив в Тодай и уехав из дома, Мегуми пообещала родителям, что будет осторожна, и если заведет роман, то не с женатым и не с преступником. Женатым Саноске вроде бы не был. Насчет второго пункта Мегуми сомневалась.       Она плеснула водой себе в лицо, отвлекая от мыслей, и хотела включить кран, чтобы сделать ванну погорячее, но…       …да какого дьявола?       Дверной звонок звенел виновато, но настойчиво, и что-то подсказывало Мегуми, что это совсем не подруга, зашедшая за конспектами, и не братья, решившие нанести неожиданный визит. Кто угодно знакомый позвонил бы ей перед тем, как зайти. Сано тоже мог бы звонить, но Мегуми не дала ему свой номер; он не просил, а ей не хотелось, чтобы он мог достать ее на парах, где она не всегда вспоминала, что нужно выключать телефон.       Ну какого черта он приперся так поздно вечером?       «Больному, которого доставит скорая помощь, тоже так скажешь? — ехидно спросил голос внутреннего критика, очень похожий на голос Такеды Канрю, ее профессора урологии. — Мол, не до вас, как вы посмели начать умирать — уже поздно, рабочий день закончился?»       Мегуми вылезла из ванной, мысленно одновременно ругая Саноске на все лады и повторяя клятву Гиппократа вместе с прочими цитатами великих врачей прошлого. Aliis inserviendo consumor, черт побери; хочет она или нет, а выбрала этот путь, и, светя другим, сгорала сама.       Набросив белый махровый халат и наскоро высушив волосы полотенцем, Мегуми босиком прошлепала к двери, открыла — и выругалась уже вслух.       Правая рука Сано снова висела плетью, он побледнел и глаза блестели как-то лихорадочно. Кроме того, на губе красовалась ссадина и из уголка рта стекала струйка крови.       — Чертов идиот! — взорвалась Мегуми. — Я же тебе сказала!..       Она осеклась, вспомнив, что здесь есть еще соседи, тихие святые люди, которые если и получали травмы, то шли лечить их в настоящую клинику. Цокнув языком, Мегуми кивнула Саноске на свою дверь, делая знак входить, и сразу прошагала на кухню, щелкнув выключателем. Повернувшись к нему, снова безжалостно вооружилась ножницами, разрезая футболку.       — Это с концерта Мэнсона! — возмутился Сано. — Нельзя просто снять?       — Раз такой умный, пошевели рукой, — предложила она, и Саноске притих, покорно застыв, пока Мегуми осматривала руку. В такие моменты она была особенно прекрасна, в такие моменты она словно излучала внутренний свет, искренне увлеченная своим делом; Сано старался не думать, что при этом она касается его обнаженного тела. Для нее сейчас он был в первую очередь работой, вот она и работала, и даже если бы пришлось снять не футболку, а штаны, ее бы это не смутило.       — Вывих? — хрипло спросил Сано.       — А что же еще, — фыркнула она; на этот раз злости в Мегуми было больше, чем страха. — Даже не сомневаюсь, что вывих. Я же тебе говорила, тупая твоя башка, что руку нельзя нагружать четыре недели, иначе высок вариант рецидива: сустав ослаблен и на одном гвозде болтается! Сиди теперь тихо… а если заорешь, я…       Сано запихнул себе в рот кусок своей же футболки. Мегуми снова принялась ощупывать его руку; даже вправлять вывихи у нее выходило не так больно. Сравнивать Саноске было не с кем, но почему-то он был уверен, что любой другой врач сделал бы это куда больнее. У Мегуми же были нежные руки, и действовала она очень аккуратно.       Но все равно он замычал в футболку-кляп, когда плечо прострелила острая боль и сустав вошел на место.       Проклятый Сикидзё обожал захваты с выкручиванием рук. В этот раз Сано вырвался, закончил бой левой рукой, получил победу, но… но снова пришлось беспокоить Мегуми, и с той же травмой той же конечности, что ее особенно сердило. Не рано утром, но зато поздно вечером, когда она… купалась, понял Саноске. Мокрые кончики волос, халат, нежный запах мыла… он так отчетливо представил ее в ванной, что, если бы не боль во всем теле, неизбежно бы ощутил, как в штанах становится тесно.       — Как можно быть таким безответственным, — Мегуми покачала головой. — Сиди тихо и не шевелись, не тревожь руку, я приготовлю инструментарий.              Страшным словом «инструментарий» именовалась ватка с перекисью водорода, йод, тампон и пластырь. Боль щипала в разбитой губе, но касания Мегуми, похожие на касания крыльев бабочки, приносили облегчение.       Что, если бы он поцеловал ее пальцы? Мысль была заманчивой, но Сано сдержался — тогда точно спугнул бы ее.       — Вот так, — Мегуми закончила обрабатывать ссадину и неосознанно провела кончиками пальцев по щеке Саноске. — Сейчас принесу таблетки.       — Не надо, — смутился Сано. — У меня еще прошлые не закончились.       — Не закончились? Что значит «не закончились»?       — Боль прошла, зачем тогда их принимать?       Мегуми закатила глаза.       — Сагара, ты должен был пить их курсом! Неважно, болит или нет, у тебя воспаление! Снаружи может казаться, что все в порядке, но внутри — нет!       Будто всю его жизнь последней фразой описала — снаружи все в порядке, а внутри… а внутри — целая стая жутких демонов, бездна боли, и либо с крыши вниз головой, либо на ринг.       Он никогда не расскажет про это Мегуми. Она слишком чистая, она слишком милосердная, она — врач, а он не только получал травмы, но и наносил. Чаще — второе. Противники Сано не погибали, но некоторым он ломал кости, одного избил так, что тот больше не мог участвовать в боях, и ничуть об этом не жалел — они были на равных условиях, он оказался сильнее.       — Сагара, — позвала Мегуми. — Что с тобой?       Он поднял на нее глаза. Моргнул, поняв, что что-то отразилось на его лице такое, что взволновало ее, и попытался натянуть улыбку.       — Нормально все. Правда.       «Неправда», — промолчала Мегуми, чувствуя себя преступницей. Она бездействовала, тогда как могла помочь не только лечением мелких и средних травм. Могла, но как — не знала, и боялась, что в итоге станет свидетельницей на суде, или, того хуже — ее сделают соучастницей. Даже роль свидетеля предполагала проблемы, которые помешали бы ей учиться, а учеба была важнее всего. Мегуми покинула родную Фукусиму не ради того, чтобы заводить разнообразные знакомства, а чтобы учиться. Поступила именно в Тодай, еле проскочив с учетом огромной конкуренции в главном университете страны, выхватила счастливый билет и не собиралась все рушить из-за одного странного парня.       Даже если он красивый и добрый. Все равно.       — Я сделаю нам чай, — сказала Мегуми; отчасти потому, что хотела чая после ванны, а Сано не помешало бы успокоиться, отчасти — чтобы отвернуться к плите и спрятать от него глаза.       — Хочешь, я в благодарность куплю тебе… не знаю, снова торт? Мороженое? Или сходим в парк аттракционов?       — Я учусь, — усмехнулась Мегуми. — Сейчас мои аттракционы — это сессия. Те еще американские горки.       — А… — Сано чуть не хлопнул себя по лбу: если сам вылетел с универа и пошел подрабатывать в автомастерской, то не все же такие. — Прости. Тогда торт?       — Нет, — Мегуми помолчала.       «Не приходи ко мне больше», — вертелось на языке, но она была на четвертом курсе и как раз изучала реабилитацию, а для этого нужно было вспоминать травматологию с третьего курса, а вспомнить и изучить с помощью наглядного пособия было проще.       Со стороны Мегуми это было очень некрасиво, но Саноске все равно бы не догадался. Ему это еще более выгодно, чем ей, и все довольны, она получит диплом и уедет в Фукусиму. Если захочет получать докторскую степень, то задержится, в крайнем случае — снимет другую квартиру.              Есть много способов сбежать.       — А что тогда?       — Просто пей таблетки вовремя, — Мегуми поставила перед ним чашку чая. — А когда я сдам экзамены, тогда и поговорим.       Сано так просиял, что ей стало мучительно стыдно, но Мегуми отогнала стыд. Ей может просто казаться, что она ему нравится, а если и не кажется — то она ничего не делала, чтобы вызвать его любовь и сразу поставила четкие границы. Его чувства — его проблемы.       А ее чувства…       Да какие у нее могут быть чувства? Она учится. У нее сессия. Сейчас главные мужчины в ее жизни — Гиппократ, Кайбара Эккен и Такеда Канрю, самый сложный из экзаменаторов. Он не нравился Мегуми, он никому не нравился — у него был жесткий стиль преподавания и о нем ходили нехорошие слухи. Говорили, что когда-то одна студентка покончила с собой то ли из-за того, что он придрался к ней и занизил балл, то ли домогался до нее, угрожая в противном случае не дать житья в университете. Та девушка на самом деле покончила с собой, но насколько в этом был виноват профессор Такеда, Мегуми не была уверена, хотя он и не был ей симпатичен. Слухи всегда ходят самые разные, но среди студентов было много самоубийств; кто-то не выдерживал нагрузки, кого-то травили, кто-то не мог получить необходимую оценку, у кого-то были проблемы в семье или в отношениях, или во всем сразу, и добавлялась еще и учеба. Та девушка не оставила ни записки, на даже блога в интернете. В память о ней некоторые студенты оставили у здания, откуда она прыгнула, зажженные фонарики и свечи, Мегуми не сделала и этого.       Она не жалела самоубийц. Это был их личный выбор, тогда как тысячи людей, которым жилось гораздо хуже, отчаянно цеплялись за каждый новый день.       — Когда твоя сессия закончится, — Сано нервно поерзал на стуле. — Как раз начнется пляжный сезон. Я собираюсь поехать с друзьями на Окинава, — собрался ехать туда Саноске именно в этот момент, его друзья об этом еще не знали, но у него было время их убедить. — Поехали с нами?       Почему бы и нет, устало подумала Мегуми. В компании друзей — не свидание, а она давно хотела побывать на Окинава.       — Хорошо, — сказала она. — Но только если сдам на отлично.