Часть 1

Дымка нежно-золотистого света таяла в сводах Петропавловского собора и уплотнялась в маслянистых огоньках, дрожащих на позолоте свисающих с потолков тяжёлых люстр. Серебристо-серый лист осеннего петербуржского неба размазался по стеклу окон водянистой пеленой монотонно накрапывающего продолжительного дождя. Время от времени звенящая тишина нарушалась лишь капризным ветром, дующим со стороны взбунтовавшегося полотна Невы. Шла осень 1730 года. Удивительно тихо. Посреди зала, обычно вмещающего десяток-другой жителей столицы, сейчас стояло лишь две фигуры. Первый — мужчина, высокий и статный, с удивительно проглядывающей твёрдостью в осанке. Второй — кудрявый лет восьми мальчишка, ровный и беззвучный свет серых глаз которого утопал в холодном мраморе гроба перед ним. Словно позабыв обо всём вокруг, он шёпотом о чём-то молился. Из губ маленького Парадиза время от времени доносились обрывки слов. «Пётр I Великий» — чёрным церковным шрифтом гласила надпись на золотой пластине, закреплённой на ограждении. Михаил молча стоял по сторону от юного Романова, взглядом небесно-голубых и слегка уставших глаз встретившись со внимательным и бессловесным взором апостола Петра, застывшего в плотных мазках темперы. Святые нередко сопровождали Московского в разные моменты жизни: они внимательно слушали слова благодарности или преисполненной чистой надежды молитвы, молча взирали на его утонувший во мраке тяжёлых мыслей лик, задыхались в дыму и пульсирующем свете огней захваченного города, а порой всё чаще и чаще бессловесно внимали словам раскаяния, произносимым раскалывающимся, но настойчиво продолжающим свою исповедь голосом. Святой, что держал ключи от Рая, о котором Московский, по своим соображениям, мог забыть раз и навсегда, своим взглядом как бы осторожно вынимал мысли, кровяными сгустками роящиеся в голове. «Что дальше, Михаил?». А Михаил, честно говоря, и не знал. Ни Михаил, ни Москва. И уж тем более не знал Мишутка, болезненно потирающий ожоги от пожаров времён Золотой орды и корчащийся от ноющей боли в кровавом мясе змеевидных рубцов на спине. На этот вопрос не мог ответить ребёнок, по сей день глубоко сидящий где-то в глубине души. «Нет титула более грязного, чем столица» — эти слова, полные омерзения, обиды и горького опыта некогда перед огоньком церковной свечи бросила в него пропитанным ядом лезвием Василиса. Поспорить с ними было трудно что тогда, что сейчас. Руки Михаила по локоть в крови — и он хорошо это понимал. Собственная бездна его души, изувеченной постоянной погоней, борьбой за власть и богатство, хитроумными планами, чередой предательств и необходимостей предавать, обращала на него свой острый и испытующий взор. Пела зловещую колыбельную навязчивых мыслей перед сном и вила бесконечную нить из них. Тихо взывала в свою темноту в моменты слабости и скуки. Выжидала и наблюдала, закручивала нервы Михаила в спираль. И лишь иногда от себя отпускала, чтоб в неожиданный момент вернуться и сжать свои костистые пальцы на шее вновь. Опускала на его плечи ледяные и пропахшие железом крови руки и обжигала шрамы раскалённым листом железа, попутно посыпая солью новые нагноения и раны. Но никогда, никогда не уходила полностью. И кажется, сейчас решила напомнить о своём присутствии снова. Слабо, но зловеще ноющая боль в спине проснулась от мыслей, которых Московский намеренно избегал долгое время. Немного помявшись, Михаил решил отвлечься и перевести взгляд на мальчика. Кудряшки. Аккуратно уложенные, но всё-таки по-мальчишески задорно выпирающие. Чистый костюм, лакированные ботинки. Бледноватая кожа — мальчик явно стал проводить во дворце времени ещё больше, чем до смерти Петра Алексеевича. И глаза. А главное, глаза. Просто удивительные. Нет, внешне они самые обычные. Такие, каких тысячи — серые. Можно сказать, даже серебристые, под стать состоянию неба в его городе большую часть года. Но с годами Московский неволей стал замечать в них нечто большее. Чистые. Такие чистые, какими они могут быть только у детей, ещё не успевших даже прихлопнуть комарика, больно укусившего в ручку. Выражавшие каждую свою эмоцию — искреннюю радость встречи с другом, стыд за испачканный костюм или невыученный урок французского, трепетное ожидание при взгляде на множество подарков под новогодней елью и свинцом засевшая в душе скорбь при потере близкого человека. Искренние, говоря проще. Худые и утончённые руки сложились в молитвенном жесте. Нет, такие руки должны быть у тех, кто пишет, занимается учёным делом или живописью. У тех, кто посвящает свою жизнь чему-то высокому и далёкому от дел насущных. Не у столицы. Прошло столько лет, что Московский уж и не помнил, когда он потерял кого-то из смертных, имеющих для него значения. Время было течением реки, что год за годом проносило мимо глаз Михаила сор в лице десятка поколений, расцветающих и павших княжеств, великих и жалких правителей, бунтов и бедствий. И всё это нужно было отпускать, дабы не превращать чистую воду в загнившее болото, тянущее ко дну. Как в последние дни плотным слоем тумана со стороны Финского залива был накрыт город на Неве, за столь же сильной завесой неизвестности пряталось будущее — после смерти Петра вокруг престола не прекращались интриги, а окружение не так давно коронованной Императрицы Анны было подобно клубку змей, норовящих в критичный момент ужалить друг друга. Что станет с невинной пока что душой, ежедневно соприкасающейся с подобным окружением и несущей огромную ответственность? Когда-нибудь кровь окропит и подолы его одежды — сомнений в этом не было. «Камо грядеши?» — молчаливо задал свой привычный вопрос застывший на иконе апостол.