Пролог

Комната Сириуса на площади Гриммо, 12 – единственное место, где они могут быть самими собой. — Сириус Орион Блэк! Хватит! Ты обещал! — лежа в одной кровати, захлебываясь смехом и пытаясь вырваться, брыкалась Кассиопея. Ее голос был сиплым от истерики. — О нет! Ты же дразнила, Касси! — усмехнулся Сириус, не отрывая рук от ее ребер, ловко удерживая ее запястья над головой. — Никогда не думал, что наша принцесса так боится щекотки! — Ты лжешь, паршивый мальчишка! Ты прекрасно знаешь! — Она пыталась дернуть ногами, но смех все равно прорывался из ее груди, наполняя тишину темного особняка звуками, которым здесь не место. — Каюсь, — хищно усмехнулся он, склоняясь ниже, чтобы продолжить пытку. Его дыхание касалось ее уха. Но в один момент они просто выдохлись, словно вся энергия иссякла, и Сириус просто рухнул рядом. Он лежал, задыхаясь, и украдкой посмотрел на сестру, которая не улыбалась, а сияла. Кассиопея Блэк была зеркальным отражением фамильной гордости, но в женском, более опасном обличье. Ее волосы были не просто кудрявыми, а густыми, черными, ниспадающими водопадом, как у матери, но волнистостью, которую она переняла от Сириуса. У нее были идеальные, точеные черты лица Блэков, пухлые губы, а главное – те самые штормовые серые глаза, точная копия глаз брата. Сириус всегда думал, что, глядя в ее лицо, он видел самую красивую, самую чистую версию себя. И в этот момент, когда она лежала рядом, раскрасневшаяся и свободная, он ощутил знакомое, тревожное чувство — собственническое и теплое одновременно. Кассиопея медленно протянула руку, чтобы убрать прядь черных волос со лба Сириуса. — Ты выглядишь неряшливо, — прошептала она, но в ее голосе не было ни капли осуждения, лишь нежность. — Мама узнает, где ты был, если ты не приведешь себя в порядок. Ее слова повисли в воздухе тяжелым напоминанием о мире внизу. Сириус перевернулся на бок, опираясь на локоть, и навис над ней. Его тень закрыла Кассиопею от тусклого света, пробивавшегося сквозь занавески. — И что? — Его серые глаза сверкнули вызовом, но не ей, а всей семье. — Пусть попробует. Кассиопея вздохнула, ее сияние померкло. Она привстала и потянула к себе старую, потрепанную книгу, лежащую на прикроватном столике.  — Завтра, — тихо сказала она. — Завтра  мы получим письма из Хогвартса. Наступила тишина. Это была их главная, негласная тревога. Где бы они ни оказались, они больше не будут спать в одной постели, не будут иметь своего тайного убежища. — Мы будем встречаться. Всегда, — решительно заявил Сириус. — Конечно. Но... — Кассиопея не договорила, глядя на потолок, словно там было написано ее будущее. — Что, если нас распределят на разные факультеты? Для нее не было секретом, что Сириус в жизни не желал попадать на Слизерин.  А она… Кассиопея была обязана. Ради своего будущего. Ради семьи.  Сириус почувствовал ледяной укол ревности. Он не мог представить, что она будет сидеть за столом Слизерина, окруженная ядовитыми кузенами или прихлебателями вроде Мальсибера. — Не важно, что скажет дурацкая шляпа, —  прорычал он. — Ты моя сестра. Моя. И ты будешь общаться со мной. Каждый день. Иначе я спалю к чертям весь Слизерин. Она мягко взяла его руку, лежащую на ее лице, и поцеловала его ладонь. — Ты обещал за меня заступаться, а не сжигать школу, — прошептала она, затем прижалась к его груди, прислушиваясь к быстрому биению его сердца. — И я буду твоей, где бы я ни оказалась, Сири. Всегда. Сириус обнял ее так крепко, словно пытался впечатать ее в себя, чтобы она осталась частью его навсегда, даже когда между ними встанут стены Хогвартса. Ее запах — ее естественный пудровый аромат с нотками бергамота — был единственным, что успокаивало его дикую, беспокойную натуру. Он прижался подбородком к ее макушке, чувствуя густые, мягкие волосы. — Я все равно тебя украду, — пробормотал он в ответ. — Если ты будешь сидеть за столом этих... слизеринских идиотов, я буду приходить к тебе каждую ночь. Поняла? Она подняла голову.  — Укради, — кивнула Кассиопея. Сириус отстранился ровно настолько, чтобы посмотреть ей в глаза. Он поднял руку и, словно совершая священный ритуал, прикоснулся большим пальцем к ее пухлым губам. — Ты моя, Касси, — его голос был низким, полным недетской клятвы. — Никто не заберет тебя, даже эта проклятая шляпа. Кассиопея наклонила голову и поцеловала его большой палец, который лежал на ее губах. Это был их тайный, невербальный обет. — Мы — близнецы, Сириус, — прошептала она в ответ, и в ее голосе звучала печальная, но гордая уверенность. — Нам можно все, что запрещено другим. Помни это. В этот момент, лежа под потолком, где семейные портреты Блэков безмолвно осуждали каждого, кто не соответствовал их идеалам, они заключили свой первый и главный заговор против мира, который пытался их разделить.