А теперь давай играть!

Солнце слепило глаза, мир шумел и пел сотней разных голосов, а в нос бил сильный, даже приторный запах полевых цветов, смешивающийся с амбре от новых духов Меттатона. Он всегда любил экзотику и эксперименты, потому что искусство заключалось в «разрушении границ общепринятого и обыденного», а Меттатон всю свою жизнь хотел превратить в искусство. Об этом Азриэль узнал во время Рождественского семейного застолья, когда вечером решил спуститься в гостиную, к взрослым, и был вынужден слушать длинную речь звезды всего Подземелья о золотом сечении, жизненной цели, эстетике, «Пощечине общественному вкусу» и долге каждого образованного монстра и человека (неясно, что послужило поводом для этого монолога – то ли едкий комментарий Андайн по поводу «боевого раскраса» Метты, то ли абсолютное безразличие Санса, только недавно присоединившегося к «взрослой» компании, к моде да и внешнему виду в целом). В целом, неудивительно, что на двери в комнату Меттатона красовалось: «Весь мир – театр, а люди в нем – актеры». И блёстки. И ленты. И, непонятно зачем, бумажная жёлтая рыба. И бутафорский иллюминатор, оставшийся после какой-то театральной постановки. Меттатон был взрывом – ходячей экспрессивностью, Вселенной во время Большого Взрыва (что это такое, Азриэль так и не понял, как ни расписались перед ним школьные учителя, Альфис и Санс), райской птицей – или жар-птицей, если угодно, языческим божеством плодородия, пожаром на конфетной фабрике и много чем ещё. Азриэль никогда бы не решился настолько ярко выражать себя. По правде говоря, большую часть времени ему хотелось спрятаться и сжаться, стать меньше, незаметней. Это было неправильно – и они с этим работали. Неожиданно их семейный микроавтобус подрезал какой-то черный внедорожник, и мама ударила по тормозам – она всегда ездила очень аккуратно. — Эй ты, – Андайн, выглянув из окна, смачно выругалась, – Тя кто за руль пустил? – и закончила свою фразу ещё одним непечатным высказыванием. Внедорожник газанул и с оскорбительным ревом скрылся в облаке пыли. — Андайн, милая, – мама вздохнула и снова нажала на газ, машина тронулась, – Я благодарна за твой пыл и верю, что тобой руководили только лучшие намерения, но... – она замолчала, подбирая лучшие слова, чтобы закончить предложение, – Всё-таки стоит избегать подобных выражений, особенно когда в машине дети. Чара цокнула языком и закатила глаза – она всегда хотела казаться более взрослой, чем была, и злилась, когда ей напоминали, что она ещё ребенок. — Да, знаю, знаю, знаю, – Андайн пожала плечами и подняла руки в защитном жесте, мол, сдаюсь-сдаюсь, – пять золотых в баночку ругательств, как вернёмся домой, поняла, все. Андайн – смелая. Порой до безрассудства. Азриэль никогда не был настолько смелым – и он уж точно не мог бы, как Андайн, с такой регулярностью заступаться за слабых – на то она и капитан Стражи. Чара восхищалась ею, надеясь стать такой же, когда вырастет – и Азриэль стеснялся сказать, что она уже была такой. Машина съехала с асфальтированной дороги – можно было понять по лёгкой тряске – и двинулась глубже в поле, в лес, ближе к озеру. Фриск дернула Азриэля за руку и, когда он обернулся, показала за окно. Чара, развернувшаяся синхронно с братом, ахнула: — Ястреб! – и указала пальцем в какую-то точку в небе. Фриск улыбнулась и закивала. — Где? Где? Я не увидела! Да где? – затараторили десяток голосов наперебой, и мама вынуждена была затормозить, чтобы все точно увидели птицу. — Это не ястреб, – папа нахмурился, вглядываясь в далёкую небесную даль и потерявшуюся в ней черную точку, – Это, похоже, орлан. — Думаешь? – мама сощурилась, – Против света не вижу... да, кажется, орлан... или... Но тут черная точка резко бросилась куда-то вправо и скрылась, растворившись в небесной голубизне. Они остановились перед развесистым деревом – дуб, как сказали родители, всё-таки единственные в Семье видевшие Поверхность до Барьера и знавшие больше о местной природе. Разложились, разобрали сумки и пообедали на природе – домашний суп с вермишелью, несмотря на теплую погоду, овощи, заранее заказанная кем-то из старших детей пицца, а папа поставил мангал. Постепенно все разбредались кто куда: Фриск отправилась собирать гусениц и лазать по деревьям, мама ушла собирать травы, папа склонился над мангалом, Меттатон и Напстаблук удалились «искать вдохновение», Альфис, недавно почувствовавшая тягу к фотографии, пошла искать удачные кадры. Азриэль сидел, прислонившись спиной к стволу дерева, и жевал одну за другой виноградины с пластиковой тарелки, проглатывая косточки. — Эй! – раздалось откуда-то сбоку, и Азриэль повернулся в сторону Андайн, Чары и Папируса, собравшихся у натянутой сетки, – Ай да с нами в волейбол! – они не обращались ни к кому конкретно, просто зазывали всех желающих. — чур я пас! – заявил Санс, уткнувшийся носом в учебник по дифференциальной геометрии, что бы это словосочетание ни значило. — Я занят, – отец взмахнул шампуром с нанизанными на него сардельками и снова склонился над мангалом: его никто не просил этим заниматься, казалось, папе просто нравилось возиться с углями, огнем и всем горячим. — Аззи! – Чара замахала ему обеими руками, – Азриэль, давай к нам! Чего ты там расселся! — Я... – мальчик запнулся, не зная, что ответить. Может, действительно пойти поиграть? Или он только все испортит? Его же не просто так на физкультуре всегда выбирают последним в команду, нет-нет-нет, ему нельзя играть, он все испортит, точно все испортит... Идея! – Эм, – он повернулся к Сансу, – М-может, хочешь поиграть? — аз, серьезно? – тот усмехнулся, указав на лежащую рядом на траве трость, – ничего не смущает? и я уже сказал, не хочу портить игру. — Прости, – мальчик с трудом удержался от того, чтобы слепить себе пощечину. Порой паника так сильно его захватывала, что он полностью терял способность логически мыслить, – Я, просто, эм, ну, в общем... — не хочешь? — Н-не то что бы... – он хотел. Волейбол – это весело, но... — боишься? — Мгм... – Азриэль повел плечами, стесняясь признать очевидное. — Пойдем-пойдем, маленький Азгор! – материализовавшийся рядом Папирус, не зная, куда деть конечности, что часто с ним случалось, когда он волновался или испытывал сильные эмоции, призывно замахал руками, а потом попытался поднять Азриэля на ноги. Тот ему, впрочем, позволил. — Да я... да... – он завертел головой, пытаясь найти какую-нибудь причину никуда не ходить, – не очень хорошо играю... — Врёт! – сложив руки рупором, крикнула Чара. Азриэль коротко показал сестре язык, на что она ответила тем же. — Л-ладно? – неуверенно согласился он, и Папирус, только этого и ждавший, потащил его в сторону сетки. Он все никак не мог запомнить, что хватать и таскать людей туда-сюда – невежливо. Не бойся. Вдох-выдох, это просто твоя паника. Разбились на две команды – Андайн и Чара против Папируса и Азриэля, мальчишки против девчонок. Успокойся, будет весело. Азриэль робко улыбается – и ему улыбаются в ответ. Все далеко не так страшно, как кажется. Они здесь, все вместе. Они выжили. И все будет хорошо. Ты будешь в порядке. А теперь – давай сыграем?