Я не хочу уходить

Сотни рук вцепились друг в друга. Сотни голосов звенят в голове. Столько мыслей, столько чувств. Столько восторга, страха, интереса, ярости, беспокойства, радости, столько... ...столько любви. И красноглазая девочка напротив. Азриэль лишь сейчас замечает, что они совсем не похожи. У этой девочки и Чары нет ничего общего. Разный цвет волос, разный цвет кожи, разная раса, разный разрез глаз и черты лица, разная одежда... но совершенно одинаковый цвет глаз, алый, вызывающий, совершенно одинаковое упрямое, упорное выражение лица, совершенно одинаковая манера вести себя и совершенно одинаковый неестественный, сияющий, как рубин, люминесцентный красный цвет Души. Одно и то же, но... такое разное. Уникальное. У каждого свое. Каждый монстр и каждый человек уникален. Чем глубже Азриэль погружается в собственное сознание, чем сильнее чувствует захваченные Души, тем больше он это понимает. Шесть человеческих Душ – и каждая уникальна. Оранжевая – самая беспокойная, вырывающаяся, слегка отливающая красным – настолько сильно она жаждет свободы. Жёлтая – светит ровно, как фонарь, уверенно в себе – ждёт, чем все закончится, потому что разрушение Барьера, пусть и через плен, соответствует ее воле – ведь это будет справедливо. Зелёная – согревает все вокруг живым, постоянно меняющимся светом, как от костра, от настоящего огня, ищет кого-то, хочет кому-то помочь. Голубая – замерла на месте, бедняжка, совсем бледная и напуганная. Терпеливые всегда сталкиваются с наибольшими испытаниями. Малышка боится темноты. Синяя – светит уверенно и ярко, рассекает пространство и время своими лучами, ожидает разрешения и надеется, что живые поступят правильно. Фиолетовая – как будто даже сама Душа подслеповато щурится, такая маленькая в безграничной тьме, и пытается осветить все вокруг себя, потому что не терпит неизвестности. И красная, напротив него, горит непозволительно ярко и слепит глаза. Души всех монстров пульсируют внутри – у каждой свой ритм, свой цвет и оттенок. Мамина колотится, как ненормальная. Матери всегда волнуются, когда их дети не рядом. Уже двести лет на этой Душе темнеет глубокий рубец, который уже ничто не излечит – ничто не вернёт ей ее детей. Она белоснежная, чистая, отливает темно-синим, глубоким цветов Порядочности – и даже кажется, что горит белым магическим пламенем. Это сильная, хоть и израненная Душа, и она полна надежды и любви. Азриэль знал, что мама прекрасна, но, наверное, только такое прямое столкновение с ее Душой могло показать, насколько. Папина – темнее, она запятнана ненавистью – не к людям, а к самому себе. Та же глубокая, незаживающая рана от самой ужасной потери в жизни даже не затянулась – если мама смогла смириться с тем, что Чара и Азриэль ушли, то отец... Душа бьётся ровно и гулко, уверенно – отцу есть, на кого положится, когда все закончится. Душа даже не столько белая, сколько оранжево-желтая – и это действительно хорошее сочетание. Душа Папируса сверкает, как фонарь. Она чистая, искренняя и светлая, отливает то оранжевым, то зелёным, но никогда не замирает в одном положении – все время подвижная, никогда не спокойная. Вся время в поиске, никогда не довольная достигнутым. Она яркая и светлая, вся изнутри полыхает надеждами и мечтами – и верой, знает Азриэль. Что бы ни происходило, Папирус всегда продолжал верить. У Санса даже не Душа – жалкий блеклый осколок, в котором только и осталось – слабый оттенок голубого Терпения да редкие анемично-желтые всполохи Справедливости. А так – пустота да разве что ненависть к себе самому. Растерзанная и покрытая трещинами, она практически не бьётся – только ровно, но очень слабо светит, как затухающий костер, осознанно пытающийся из последних сил согреть сидящих у него походников. Маленькая умирающая птичка с перебитыми крыльями. Азриэлю становится стыдно от того, что он видит, и он отворачивается. Душа Андайн похожа на зелёный пожар. Она ярко и даже отчаянно полыхает постоянно меняющимися оттенками зелёного, жёлтого и оранжевого – и изредка в глубине, едва заметно, загораются зловещие алые огоньки. Это... красиво. Раньше она была покрыта пятнами ненависти к людям – но чем дольше Андайн знала Фриск, тем светлее становилась ее Душа. Эта Душа бьётся быстро, но ровно, в своем уверенном ритме, как и должно биться сердце бойца. Признаться, это самый красивый пожар, который Азриэль когда-либо видел. Душа у Альфис гораздо меньше и бьётся, постоянно дрожит, без конца в движении, в вечном беспокойстве. Она почти такая же темная, как у отца – постоянный страх и густое, тяжёлое чувство вины грызут ее изнутри. Она красивого, темного фиолетового цвета Усердия, так необходимого в работе Королевского Ученого. Несколько маленьких, едва заметных трещинок оплетают ее – следы собственных ошибок, того, что навсегда останется в Лаборатории. И все они полны любви. Любви друг к другу: мама рыщет во тьме, ищет тех, кому могла бы помочь – или тех, кого в свое время не защитила, папа окутывает все, находящееся рядом ровным, теплым светом, как и должно поступать король, братья испуганно жмутся друг к другу, словно пытаясь согреться, Андайн греет ласковым теплом Альфис, пытающуюся ответить тем же. У него нет ни малейшего права их здесь удерживать. Ты мертвый. Ты должен уйти. Тебе нет места среди живых. Но... Азриэль оглядывается и встречается взглядом с родителями. Они не запомнят этой встречи, но сейчас... сейчас он не может выдержать их удивлённые, растерянные, счастливые взгляды. Они так долго ждали встречи с ним, они так долго его не видели – он ведь тоже скучает, честно. Кроме того, он хотел бы подружиться с Папирусом по-настоящему хоть раз, извиниться перед Сансом, хоть раз встретиться с Андайн, которой восхищался, и хотя бы попытаться подбодрить Альфис, которую он понимал на гораздо более глубоком уровне, чем она думала. Мне нет среди вас места, признается Азриэль. Я здесь чужак. — Я... я не хочу уходить, – он скулит, как раненая собака, и стыдится своего плача, но не может ничего поделать. Ему так страшно, так одиноко, так обидно, темно и пусто... Фриск в несколько широких шагов подбегает к нему и сжимает в объятиях, хлопая по спине в качестве утешения. Азриэль рыдает – и Фриск завывает в унисон. Бедная маленькая живая девочка. Против собственной воли живая. — Я знаю, – говорит она не своим голосом – и Азриэль узнает каждую интонацию, – Нам нет места в этой истории, брат. Мы должны уйти. — Я-я-я не хочу-у, – воет он, но сестра не осуждает его плача впервые в жизни. И в смерти, видимо. Ха-ха. Смешно. — Я тоже, – признается она, – Фриск позаботиться о маме и папе. Она обещала. Давай уйдем вместе? – она улыбается и протягивает руку. И Азриэль принимает.