Я боюсь, ты знаешь слишком много, дорогуша. Я вынуждена заставить тебя молчать

Чара действительно никогда не хотела ничего плохого. Она правда пыталась по-хорошему. Не ее вина, что план провалился. Не ее вина, что Азриэль такой... хороший. Не ее вина, что родители поступили так, как поступили. Не ее, в конце концов, вина, что Дьявол пришел. Не ее вина, что мир рухнул в Бездну. Не ее вина, что УР маленькой девочки с красными глазами пробивает все мыслимые и немыслимые ограничения. Не ее вина, что таймлайны мечутся туда-сюда, свивая вероятности в клубок, превращая Вселенную в мешанину событий без причин и без следствий. И уж точно не ее вина, что один помешанный на морали вундеркинд знает об этом. Видит Бог, Чара не хотела этого. — Будет лучше, если мы все просто... забудем об этом, – она взмахнула рукой, как бы показывая, как они должны отмахнуться от прошлого, которого не было никогда. Фриск дерганно кивнула, сразу соглашаясь. Ей, пожалуй, забыть было легче всего. В конце концов, ее глаза всегда были закрыты. Другое дело – Азриэль, но за пеленой слез он тоже почти ничего не видел. В некоторых сценариях его даже не существовало. Вероятность, где Азриэль есть. Вероятность, где его нет. Все просто. Ее сводный брат – кот Шредингера. Что это вообще, черт возьми, значит? Тьфу ты, Комедиант заразил своими словечками. Он сам не спешит соглашаться. Не хочет забывать? Дело скорее не в желании, понимает Чара, он никогда и не хотел помнить этого. Скорее в... необходимости? Всю свою жалкую (не)долгую жизнь Санс считал, что обязан помнить. «Кто, если не мы» и другие альтруистические объяснения, которые ничего не объясняли, и оправдания, которые ничто не оправдывали. Порой Чара даже сочувствовала ему. Честно, без вранья! Несчастное создание, лишённое способности забывать. Брр. Даже... жутко. В последнее время она начала бояться, что он проболтается. Фриск с радостью отбросила прошлое, шагнув в новую жизнь с чистого листа. Азриэль слишком сильно погряз в чувстве вины, чтобы напоминать кому-то о том, что было (чего не было). Санс – другое дело. Ему досталось больше всех. То, когда он сломается и расскажет все – только вопрос времени. Чара не может этого допустить. Он знает больше всех – больше, чем она сама – и эта правда ни в коем случае не должна раскрыться. Она, черт возьми, ни слова не хочет слышать о том, что осталось во Вневременье. То, что Комедиант застрял в прошлом – исключительно его проблема, как бы эгоистично это не звучало. — Мы договорились молчать, – тихо напоминает она, прижав кухонный нож к чужой шее. [Больше всего на свете они боялись цветов и ножей] — я и не... – голос замолкает, сломавшись. Чаре все равно, если ему больно и страшно. Чаре все равно, если сейчас он проживает свои худшие воспоминания. Чаре все равно, если у него начнется паническая атака. Чаре все равно, если он упадет в обморок. Чаре просто нужно, чтобы умник держал свой язык за зубами. — Ты же не хочешь, чтобы они все узнали? – шепотом спрашивает она, едва-едва надавливая – и пальцами чувствует капельки крови. Ничего, она знает, когда нужно остановится. [В этот раз] даже шрама не останется. — Как ты думаешь, смогут ли они жить также счастливо, если все узнают? – они оба прекрасно знают ответ. Он мычит что-то невразумительное, но суть Чара уловила. — Ты же не хочешь разрушить их спокойствие из-за собственной слабости? – они оба прекрасно знают, что это не слабость. Чара знает, что Санс не виноват в том, что не может справиться с этой болью. По правде, с таким бы никто сам, в одиночку, не справился. Она не хотела быть плохой – но должна. — Ты же не эгоист? Это не эгоизм. — Не трус? Это не трусость. Чара делает то, что делает, потому что понимает: лучше одна сломанная жизнь, чем десяток. Комика уже не вытащишь – тут не помогут никакие лекарства, она и без функции проверки видит, как с каждым днём ему становится хуже. Неважно, что его прикончит – болезнь или безумие. Важно, чтобы он никого не утонул за собой. Она не хочет даже представлять себе лица родителей, когда они узнают, что на самом деле происходили с их любимыми детишками. Не говоря уже об Альфис, которая не должна знать, что на самом деле породили ее эксперименты. И она определенно не хочет объяснять Папирусу, что превратило его старшего брата в это растерзанное несчастное создание. Вернее, что им он был все это время. Они счастливы – и пусть они остаются счастливы в своем неведении. — Ты же никому не скажешь, правда? – шепчет Чара, чувствуя, как «собеседник» дрожит. Он никуда не денется. Одной рукой она крепко обнимает его за талию, прижав его руки к телу, второй – прижимает большой кухонный нож для нарезки мяса к его шее. — н-не ск... – голос обрывается, и конец фразы совсем не слышен, но это уже не важно. На самом деле, Санс совсем не боится смерти, они оба это прекрасно понимают. Если Чара надавит чуть сильнее и перережет ему сонную артерию – он будет даже благодарен. Они просто оба не хотят портить «хорошую концовку». Убийство или раскрытие правды – какая разница? И то, и другое способно разрушить их маленькую идиллию. Их стеклянный рай, построенный на лжи. — Не скажешь? Чара не хотела быть плохой. — Молодец. Но она должна.