/7/

      Жизнь переворачивается как-то очень быстро, и вот уже Аня смотрит в будущее с яркой-яркой надеждой.       Она действительно на жеребьёвке вытягивает право выбирать спортсмена первой — и после этого идёт наперекор тому, что ей чуть ранее сказали тренеры, отказывается на время от согласованной стратегии и выбирает спортсмена только по своему разумению. Но ей правда не кажется, что это плохой выбор, что она ослабила команду этим поступком, что придётся о нём потом пожалеть. А Петя… хочется всё-таки оказаться рядом с ним так, чтобы их не разделяли формальные барьеры команд. Поговорить нормально, по-человечески. Проговорить всё то, что их то ли объединяет, то ли разделяет, и не понять уже теперь толком. Поэтому Аня решается на несанкционированный шаг, первым выбирает в свою команду Петю, а он… не подходит. Вообще не реагирует на то, что его зовут в синюю команду, и у Ани сердце испуганно обваливается. Ненадолго она преисполняется уверенности, что сейчас Петя откажется от её капитанства — такую возможность вроде правилами не обговаривали, но с другой стороны, вроде и не запрещали, и кто помешает Пете создать прецедент? — и с трудом выдавливает из себя что-то стандартно-вежливое, когда Петя подходит к ней за командной синей курткой. Дальше всё идёт спокойно, размеренно, без нервов, и это помогает успокоиться, прийти в себя, снова ощутить твёрдую почву под ногами и вспомнить, что и зачем было сделано. Аня возвращает себе душевное равновесие настолько, что оказывается в состоянии чётко, аргументированно отбиться от претензий тренеров и более-менее доказать им, что хуже не будет. Но когда уже в самом конце вечера к ней всё же подходит Петя, продолжать пребывать всё в том же равновесии становится гораздо сложнее. Аня старается держаться так стойко, как только может. И быстро отбрасывает все попытки юлить, делает ставку на обнажённую откровенность.       Неизвестно, помогает ли ей именно это, но что-то в итоге помогает.       Вновь оказаться в Петиных руках обжигающе приятно. Аня едва не тает вся немедленно, она сбивается, частит, но решается всё же попросить ещё один шанс.       Удивительно, как легко она его получает. Как будто это что-то обыденное, как будто ничего обидного и ранящего между ними с Петей не случилось. Но тем волшебнее и ценнее ощущается этот шанс, и Аня полна решимости в этот раз сделать всё правильно.       Правда, поначалу сближаться Петя не спешит, как будто сдерживается и осторожничает. Он объясняет это разгаром турнира и необходимостью сосредоточиться — Аня не вполне уверена в том, что это правда, но не спорит, соглашается с этим объяснением. Хорошо. Турнир прямо сейчас важнее, пусть будет так. Тем более, что Пете ещё катать его очень сложную произвольную, отдуваться за то, как Аня решила перевернуть тактику и самовольно изменить состав. Пожалуй, действительно будет лучше не отвлекать его.       Тем более что и самой Ане есть на чём сосредоточиться. У неё тоже на свой лад непростая задача: ей на этом турнире отвечать за болтовню, в каком-то смысле представлять команду и уж точно нужно её поддерживать. Издалека кажется, что болтать будет несложно — на деле же через какое-то время начинает пробуксовывать мозг, и ощущается это так, словно у Ани понемногу затекают усталые мышцы, только в голове, и слова куда-то разбегаются всё настойчивее, всё сложнее складывать из них осмысленные фразы. Но тем не менее, Аня очень старается, не позволяет себе зависать и неосмысленно мычать в микрофон — и к концу дня она чувствует себя так, словно её мозг качественно выжали несколько раз, а то, что осталось, пропустили через мясорубку.       Оттого стечь к Пете на плечо оказывается особенно приятно.       Аня честно не планирует приставать к Пете. Но он сам подходит, сам предлагает сочувствие, и Аня в этом сочувствии охотно растворяется. Она вся плавится, становясь мягкой и податливой, и к Пете льнёт, чуть-чуть обмирая от счастья, боится спугнуть то, что само идёт в руки.       Петя обещает ей танец и встречу наедине — наверное, это всё-таки раздельно, но Аня не прочь и совместить. Она соглашается это всё «записать на веер» — Боже, что за выражение? наверное, только Петя и мог прибегнуть к нему вот так запросто в подобный момент, — а сейчас выпрашивает себе небольшую вечернюю встречу за чаем. И, честно говоря, втайне ожидает продолжения, но никакого продолжения предсказуемо не случается, как бы призывно Аня на Петю ни смотрела.       Ладно, это было ожидаемо, что её жаркое желание в этот раз останется без ответа. Петя сразу обозначил ей, что турнир пока поглощает всё, и спорить или обижаться здесь глупо. Поэтому Аня остаётся морально готовиться ко второму дню.       Как ни странно, но второй день идёт чуть легче. То ли Аня немного привыкает к этому сложному разговорному ритму, то ли произвольные программы у всех длиннее сами по себе, и из-за этого Аня каждый раз получает передышку немножко побольше — в общем, что бы ни было тому причиной, но сегодня ей определённо легче. Аня даже чувствует себя достаточно бодрой для того, чтобы успевать ещё и заряжать уходящих на лёд ребят. Конечно, там ничего такого, никаких монументальных мотивирующих речей — так, парочка быстрых оптимистичных пожеланий. Но вчера Ани не хватало и на это, а сейчас она уже вон какой прогресс. Глядишь, шёл бы турнир ещё с недельку, так навострилась бы вообще работать на камеру в режиме нон-стоп.       Хотя эта «ещё неделька», конечно, сильно оттянула бы объяснение с Петей. А Аня уже и так с трудом может дождаться, когда этот невозможный, долгий турнирный день наконец подойдёт к концу.Петя, в отличие от неё самой, выглядит не особо взволнованным. Впрочем, он всегда кажется непроницаемым, и сложно понять, что на самом деле у него на душе. Аня надеется, что он и правда такой спокойный, каким кажется перед выходом на лёд. Так, наверное, для всех будет лучше.       — Удачи. Будь молодцом, — желает она и осторожно похлопывает Петю по руке, не решаясь на большее. Петя коротко кивает в ответ. Непонятно, услышал он, или это так, машинальное движение вежливости. Аня не решается уточнять, чтобы не сбить Петю. Она только сжимает руки и с напряжённой тревогой наблюдает за каждым движением.       Петя сегодня безошибочен. Ослеплённой чёткой мощью его движений Ане и вовсе кажется, что он идеален. Она восторженно задыхается после каждого удавшегося прыжка и с трудом вспоминает, что стоит поаплодировать. Ей гораздо больше хочется замереть и не дышать, чтобы только не спугнуть эту белую-белую, очень удачливую полосу, чтобы у Пети так и продолжало всё получаться. И у него получается, вплоть до самого последнего элемента, до финальной позы. Аня за бортиком чуть слышно пищит от восхищения и не очень красиво, зато очень искренне машет в сторону Пети оттопыренными большими пальцами, пытается выразить свои чувства хоть жестами, раз горло пережало, да и всё равно вряд ли вышло бы докричаться до центра катка. А Петя… он вдруг глубоко кланяется, и как будто именно Ане кланяется, на неё смотрит, и от этого сердце окончательно застревает в горле.       Аня не придумывает ничего умнее, чем налететь на Петю с объятиями, стоит ему оказаться рядом.       — Ты молодец, ты же такой молодец, ты просто чудо, — бормочет она, несдержанно впивается пальцами Пете под рёбра, жмётся щекой к его плечу, рискуя оцарапаться об осколки зеркальных вставок на костюме. И всё никак не может найти в себе выдержку для того, чтобы наконец отцепиться и провести нормальный диалог на камеру, для телекартинки. Петя приобнимает её в ответ и мягко треплет по голове.       — Ну, надо же было хоть здесь постараться, — чуть горько замечает он.       Аню сзади начинают дёргать за все места, и только это кое-как заставляет её разжать руки и отстраниться. Наверное, её бурный восторг выглядел странно. Наверное, Петя не хотел бы вот так выставлять напоказ, что между ними что-то есть, а теперь, скорее всего, будут что-то подозревать. Впрочем, дальше Ане вроде бы удаётся немного выкрутиться, когда она рассказывает, как ей понравился прокат Пети, и старается выставить всё так, будто это было едва ли не важнее важного и практически решило судьбу соревнования. Кажется, ей сходит это с рук. Да и потом, то, как откатал Петя, действительно было важным, а на поверку, так вообще оказалось лучшим прокатом дня и не могло не принести преимущества.       И кубок, как выходит в итоге, тоже помогло принести.       В первые мгновения после объявления результатов синяя команда превращается в одно сплошное море, волнующееся и бурное. Аня совсем теряется, кто обнимает её на радостях и кого она с поздравлениями обнимает в ответ. Все обнимают всех, а потом точно так же все фотографируются вместе с наградами, и это ощущается тепло и правильно. Потом команда начинает постепенно распадаться на отдельные группки, внутри которых, тем не менее, продолжают возбуждённо обсуждать результат, а кубок кочует внутри этих групп из рук в руки, чтобы все могли с ним сфотографироваться по отдельности, парами и тройками — кому как больше захочется. И в какой-то момент рядом с Аней оказывается Петя, явно с той же целью. Это безопасно, это можно при всех, и Аня встречает его улыбкой и совсем не напрягается.       — Фото на память, да? — понятливо спрашивает она.       Петя кивает.       — И это тоже, — чуть расплывчато говорит он. Впрочем, Аня полагает, что и остальное, таящееся под неконкретным «тоже» должно быть примерно такое же, внешне дружелюбное и безопасное. Поэтому она охотно ныряет к Пете под руку, приобнимает его одной рукой, другой помогает придержать кубок, улыбается в камеру, пока подошедшая помочь Лиза снимает их на оба телефона — сперва на Петин, потом на Анин. Потом Лиза убегает, и кубок они тоже передают дальше, следующим желающим — а Петя остаётся рядом, и от его близости по позвоночнику ползут неуютные мурашки, и Аня очень старается не думать о чём-нибудь не том.       — Вроде вышло неплохо, — говорит она наконец, стараясь найти нейтральную тему для разговора. — Я имею в виду, турнир. Хорошо всё сложилось, да? Хотя и фото тоже неплохие, конечно.       Петя согласно склоняет голову.       — Да, турнир удался, — говорит он. — И ты отличный капитан. Мне было очень приятно быть в твоей команде. — В глазах у него горячо-горячо, так, что Ане грудь тяжело сдавливает, а внизу живота сам собой начинает затягиваться сладкий узел. Ох, что-то сейчас будет, наверняка будет, не может этот взгляд быть просто так.       Она ждёт с замиранием сердца — и дожидается.       — Можно тебя поцеловать? — спрашивает Петя, понижая голос. И глаза его разгораются ещё жарче прежнего, и Аня в этих глазах совсем теряется, тает и тонет.       — Что, прямо сейчас? Прямо здесь? — беспомощно спрашивает она. Этим предположением её обжигает почти до боли: ох, разве можно прямо здесь, на глазах у всех, здесь же столько людей! Или… всё же есть нечто притягательное в мысли о том, чтобы открыто, перед всеми признать свои отношения и свою любовь. Ане одновременно и хочется, и страшно.       — Да, — невозмутимо говорит было Петя. Но почти сразу на его щеках лёгкой краской проступает румянец, и он почти сразу же поправляется: — Если ты позволишь.       — Здесь люди. Много так, — обращает его внимание Аня. — Нас увидят.       Петя кивает так, словно она говорит о чём-то совсем неважном.       — Ну да, — соглашается он почти буднично. — Но это не то чтобы имеет значение. Я хочу сказать, что люблю тебя, и твёрдо в этом уверился, и готов признаться при любом количестве свидетелей, при каком скажешь. Или ты, наоборот, хотела бы, чтобы свидетелей не было? — Он вопросительно приподнимает бровь и смотрит, и у Ани даже от этого простого движения сладко трепещет сердце.       — Вообще, да. Я бы хотела без свидетелей, — говорит она, волнуясь. — Это же очень личное, разве нет? Я бы даже сказала, очень сокровенное. Тут даже один свидетель, мне кажется, уже будет лишним. Или… ты думаешь по-другому? — Если Петя хочет признать отношения при всех и публично их закрепить… ох, это будет сложно. Но Аня кусает себя за нижнюю губу и заставляет саму себя собраться. Если это то, чего Петя хочет, — она даст ему это, некоторое количество публичности она уж как-нибудь выдержит. В конце концов, Аня в каком-то смысле задолжала Пете — за то, как прогнала его от себя, как держала на расстоянии, пока пыталась разобраться в собственных спутанных чувствах, как клянчила и выклянчила второй шанс. — Но я не отказываюсь, ничего подобного! Если ты хочешь прямо сейчас и при всех… я согласна, я готова.       Петя смотрит на неё с таким восхитительным жаром в глазах, что у Ани от одного только его взгляда едва не подгибаются колени.       — Соблазн велик, — негромко признаёт он, таким тоном, что Анины колени начинают дрожать ещё сильнее. — Но если подумать не соблазном, а головой… то, пожалуй, ты права. В конце концов, выронить этот скелет из шкафа мы всегда успеем.       Аня непроизвольно хихикает — одна из формулировок вдруг кажется ей забавной.       — Прости! Прости, я не хотела! — торопливо извиняется она. Но у Пети уже брови возмущённо ползут вверх:       — Ты что, смеёшься надо мной?       — Ни в коем случае, — заверяет Аня. А сама снова улыбается и никак сдержаться не может: у Пети в глазах ничего не меняется, они всё такие же жаркие, и никакого холода в них нет и близко. И тон голоса такой… обволакивающий, даже немного лукавый. Нет, он бы так не звучал, если бы собирался ругаться. Аня расслабляется совсем, но по инерции ещё немножко оправдывается: — Это я так… глупость сделала. Ничего такого я не имела в виду. Честное слово.       Петя берёт её за плечи и на несколько мгновений притягивает к себе вплотную.       — Смеёшься надо мной. Я тебе это запомню, — настойчиво урчит он у Ани над ухом. Но в этом по-прежнему не слышно никакой угрозы, наоборот, один только скрытый жар. И Аня позволяет себе на несколько мгновений крепко прильнуть к Пете в ответ.       — А ты заходи вечером. Обсудим, чем мне это теперь грозит, — игриво предлагает она. — Добавлю это на свой веер. К танцу и к поцелую… ох, да у нас, получается, полно дел!       — Действительно, — соглашается Петя, и его руки на Аниных плечах сжимаются крепче. — Вот тогда сегодня вечером и начнём. Может быть, даже всё успеем, если постараемся.       Аня начинает слегка задыхаться, представляя себе этот насыщенный вечер.       — Уже очень-очень жду. Скорее бы, — шепчет она перед тем, как всё же отстраниться, пока их объятия не стали слишком долгими и не начали привлекать внимание окружающих.       Откровенно говоря, Аня надеется, что частично приступить к этому плану они смогут уже на празднике по случаю окончания турнира — вот танец же должен отлично туда вписаться. Но с танцем не ладится. Его совершенно неожиданно оказывается вообще некуда встроить, так, чтобы это не выглядело вызывающе и не привлекало к себе слишком много внимания. Танцы на этом празднике вообще как-то у ребят не в чести и не идут. Аня расстраивается из-за этого, но только немного. Ладно, это не последняя возможность. Ещё как-нибудь успеют.       Единственный нюанс — так Аня начинает слегка переживать, что и остальные планы на вечер могут посыпаться следом. Такого ей не надо, такого допустить нельзя. И Аня особенно следит за тем, чтобы окончание вечера не рассыпалось, не убежало от неё. Когда все начинают расходиться, она спешит оказаться рядом с Петей, чтобы подрагивающими от волнения пальцами схватить его за рукав.       — Я тебя не отпускаю, — говорит она шёпотом.       — Да что ты, — неожиданно возражает Петя. Аня вскидывает на него растерянный взгляд, мне понимая, что он имеет в виду. Она всего какую-то секундочку только и хлопает ресницами, пытаясь сообразить, — а Петя за эту секундочку уже и выворачивается, и сам подхватывает Аню под локоть.       — Это я тебя не отпускаю, — сообщает он твёрдо, но ласково. — Больше ты от меня не убежишь.       Аня приникает к нему с нежностью.       – Я и не собираюсь, — заверяет она. — Наоборот, я хочу, чтобы ты меня обнял и держал крепко-крепко. И я тебя тоже буду держать — крепко-крепко. И извиняться за то, как убежала тогда.       — Будешь извиняться. За качеством извинений я буду следить, имей в виду, — замечает Петя. Звучит всё так же ласково. И совсем не страшно — наоборот, будоражаще. Аня покрывается приятными мурашками от этого двусмысленного обещания.       — О, не переживай. Я извинюсь как следует. Очень постараюсь. Тебе понравится, — обещает она и сама первая краснеет от собственной смелости. Петя притягивает её ещё ближе, приобнимает за талию, нашёптывает на ушко горячее и ласковое — а у Ани сердце бьётся сильно-сильно. Она понятия не имеет, что именно сейчас наобещала. Ей показалось правильным пофлиртовать, уйти в игривый тон, поддразнить, словно это должно было компенсировать её предыдущую холодность и отстранённость. Но теперь Аня не уверена в том, о каких «извинениях» говорил Петя, что он себе представлял и на что теперь настроился — а разочаровать его очень не хочется.       Но это всё, наверное, получится выяснить в ходе вечера. Да, это должно получиться, вряд ли Петя откажется помочь Ане сориентироваться в моменте, вряд ли не направит её в нужную сторону, если она прямо попросит. Аня думает об этом и немножко успокаивается, и повторяет себе: хорошо, всё у них будет хорошо. Она уже со счёта сбилась, сколько раз повторила это самой себе за прошедшие пару дней. И немножко устала уже от этой настойчивой мантры, и ей просто хочется, чтобы всё наконец решилось. И желательно хорошо решилось. Мечтая об этом, Аня льнёт к Пете всё более тесно и открыто и всё вернее забывает беспокоиться о том, как это выглядит со стороны и кто их может заметить. Желание разделённой любви жжёт её изнутри сильнее уже не с каждым часом, а с каждой минутой.       Ей кажется, проходят долгие-долгие мучительные часы между тем, как начинает рассасываться вечеринка, и тем, как Аня с Петей наконец оказываются у Ани в номере. Но там наконец-то можно отбросить последнюю сдержанность и ни о чём больше не думать, кроме того, что хочется, о чём мечтается, и Аня сразу же кидается к Пете на грудь.       — Если бы у меня и правда был веер, я бы его уже весь изломала, — порывисто признаётся она, трогает и обнимает и даже немного пытается захлебнуться прикосновениями прямо сейчас. — Ох, Петя! Милый! Я думала, я с ума сойду за этот вечер, честное слово. Ты так близко, а я только смотреть на тебя могу себе позволить без опасений и ничего больше, ну это же невыносимо, — бормочет она, путаясь в словах, и сама всё меньше понимает, что говорит, потому что это становится так неважно. Горячая ладонь на спине, горячие пальцы в волосах — вот что важно, и зашкаливающе приятно, и Аня стремительно тает под жаркими прикосновениями.       — Я так тебе рад, — невпопад выдыхает Петя, и его объятия сжимаются всё крепче. Ане кажется, что ещё немного — и у неё начнут похрустывать рёбра. Но это ничего, это даже приятно сейчас и словно бы только подчёркивает, как близко они с Петей сейчас друг к другу, как тесно становятся соединены.       — Я тоже рада, — спешит признаться Аня, чтобы Петино признание не повисало в воздухе одиноким и неуютным. — Или нет, это даже не то слово. Вот ты так обнимаешь сейчас — и я думаю, что я совсем счастлива. Я очень-очень тебя ждала. — У неё сердце ужасно, ужасно колотится. Даже Петя, судя по всему, чувствует это отчаянное сердцебиение: он тихонько смеётся и гладит Аню по спине.       — Ну что ты, Анюта, — говорит он ласково. — Не волнуйся так сильно. Ты же дрожишь. Всё хорошо, милая, всё хорошо, — успокаивающе повторяет он. Забавно, что у него точно такая же мантра, как и у самой Ани. Хотя казалось бы: она такая неказистая и банальная, у Пети должно быть что-то поумнее, похитрее. Но нет, неожиданно всё то же самое. И это внезапное совпадение ощущается хоть и бесхитростным, но приятным, странно согревает, и у Ани получается немножко выровнять дыхание — как раз вовремя, а то она уже прямой наводкой движется к тому, чтобы начать задыхаться.       — Я не волнуюсь, — уверяет она — но сама сразу слышит, как фальшиво это звучит с её подрагивающим голосом. — Вернее, волнуюсь, конечно, но в хорошем смысле. У тебя руки такие… ох, какие же у тебя руки, это сплошной восторг. И не только руки, и всё остальное тоже. Мне нравится. Ты мне очень нравишься. Нравится, как ты меня обнимаешь, обними ещё, пожалуйста, — сбивчиво бормочет Аня, прыгает между словами, сама путается в том, куда её несёт и о чём она просит. Ей кажется очень важным не замолкать сейчас, не позволять тяжёлой тишине повиснуть между ними с Петей. Этой тишины и так было слишком много за последние месяцы. Только не здесь и не сейчас. Продолжая цепляться за Петю, Аня позволяет себе ещё одно признание, выдыхает с горячей нежностью: — Я хочу тебя поцеловать. Я очень давно и очень сильно хочу тебя поцеловать.       — Так это же очень просто устроить, — горячо выдыхает Петя. Его голос кажется Ане вдруг очень растроганным. Ой. Он тоже, наверное, чувствовал что-то очень похожее. Может быть, даже изводил себя этими чувствами. Ох. Но прежде, чем Аня успевает сообразить, что ей теперь с этим делать — извиниться? снова? но сколько можно забрасывать Петю извинениями и сожалениями, так она будет звучать как заевшая минорная пластинка, это заунывно и ничуть не привлекательно, — Петя подхватывает её на руки. И твёрдо заявляет: — Только не в коридоре. Это всё же по-своему торжественный момент. Не хочу оставлять его на пороге.       Аня с доверчивым восторгом льнёт к его груди. И, несмотря на предпочтения, которые озвучивает Петя, всё же начинает целовать его ещё в коридоре — но осторожно, издалека. Прослеживает прикосновениями губ линию челюсти, подбирается лёгкими бережными поцелуями к уху, влажно обводит языком круглую мочку. Она оставляет самое важное, главное, ключевое на потом, позволяет Пете решить, как и в какой момент это сделать. Аню бьёт дрожь — мелкая, сладкая, вибрирующе приятная, и Аня понемногу теряется в прикосновениях, перестаёт замечать, как и куда вокруг неё плывёт пространство. Она понимает только, что в какой-то момент Петя садится — кровать? кресло? неважно, — что сама Аня оказывается у него на коленях, и объятия становятся теснее, увереннее, а горячий выдох опаляет ей щёку и постепенно смещается к губам.       Ох. Кажется, сейчас. Аня замирает пойманной бабочкой.       — Я люблю тебя, — признаётся она порывисто — так, словно делает последний выдох перед тем, как окунуться в омут, — и доверчиво подаётся ближе, подставляя лицо.Как неловко и ужасно будет сейчас не угадать.       Но она угадывает.       В первые мгновения ей опаляет губы — нет, её опаляет всю, сразу же. Аня чувствует себя так, словно она сгорает за считанные мгновения. И ей ужасно нравится гореть вот так, плавиться в сильных руках, таять на горячих губах — всё как в попсовой песне. Но разве это плохо? Наоборот, очень ведь хорошо. И хочется, чтобы поцелуй не кончался вечно, и Аня послушно раскрывает губы навстречу снова и снова, готовая провести так и весь вечер, и всю ночь, и сколько Петя посчитает нужным. Сколько ему потребуется для того, чтобы считать их отношения объявленными, скреплёнными, состоявшимися. Аня хочет дать ему это; хочет дать ему всё. Тепло. Нежность. Любовь. Откровенность, которой он давно заслуживает.       Сквозь марево всё более жарких прикосновений Аня чувствует, как Петя бережно укладывает её на спину. И вяло думает: всё-таки кровать, и не видит в этом ничего ни плохого, ни предосудительного.       — Если что, на горизонтальный танец я тоже согласна. Отличная альтернатива, — слабо говорит она, как только для этого появляется возможность. И крепко обнимает Петю за плечи, не позволяя ему отстраниться ни на сантиметр, и думает: хорошо, это тоже будет очень-очень хорошо. Настоящий танец можно и отложить, это ничего страшного. Теперь у них с Петей ещё будет на это время, много-много времени. Окошко и повод для одного танца они ещё как-нибудь найдут, это не сложно и не горит.       Петя мягко трётся кончиком носа о её щёку, а потом так же мягко целует, бережно прикасаясь губами.       — Но ты и обычный танец с веера не вычёркивай. Я тебе задолжал. Обещал же, — говорит он. Его дыхание нежно трепещет у Ани на щеке, прикасается легчайшей лаской — но сейчас все ощущения так обострены, ощущаются такими важными и значимыми, что даже от таких невесомых касаний Аню тянет рассыпаться на мурашки.       — Я готова простить тебе этот долг. Ничего страшного, — обещает она.       Петя качает головой. И повторяет: — Не вычёркивай, — и от этих простых слов становится не просто тепло, а очень горячо.       — Хорошо, — тихонько соглашается Аня. Удивительно, как ей горячо в эти мгновения — Петя ведь ничего такого не говорит, все слова совсем простые и никакого неприличного подтекста в них нет. Но Аню жар охватывает всё сильнее не просто с каждой фразой — с каждым словом. Наверное, вряд ли дело в самих словах. Скорее, это всё из-за Петиного голоса: он сейчас вкрадчивый, ласковый, низкий настолько, что дух захватывает, он обволакивает и зачаровывает, и Аня с трудом может думать о чём-то кроме того, как ей хочется задержать это мгновение навсегда, прижаться к Пете и никогда его не отпускать. Аня снова целует его в губы — люблю тебя, люблю — и берётся за пуговицы его рубашки. Поцелуи опьяняют, завораживают сладким чувством вседозволенности. Они наверняка не ощущались бы такими раскалёнными, не кружили бы голову так сильно, если бы сразу были обыденной частью отношений. Это Петя сделал их особенными, это из-за его действий от каждого соприкосновения губ сейчас так перехватывает дыхание. И в итоге Ане всё же нравится, как всё обернулось. Она едва ли хоть когда-нибудь расскажет кому-то полную историю этих отношений, но как же ей всё нравится.       Горячая ладонь Пети оказывается у неё под юбкой примерно так же быстро, как и руки самой Ани — у него под рубашкой. Прикосновения становятся откровенными почти сразу, но Ане не кажется, что в такой торопливости есть что-то плохое. Напротив, ей и самой хочется как можно скорее оказаться как можно ближе к Пете. Теперь ведь они будут делать это как влюблённые, как пара — и Ане очень хочется почувствовать, как всё будет теперь, насколько по-другому. Должна ведь быть разница. Непременно должна быть, и, стремясь скорее ощутить эту разницу, Аня сама помогает Пете раздеть её, охотно выскальзывает из одежды, чтобы между ними не осталось ни единого слоя ткани. Чтобы ничего лишнего, только они вдвоём, только безграничные и откровенные объятия, полные сладкого жара.       — Ты красивый, — бездумно шепчет она, ведёт кончиками пальцев по горячей коже, выискивает особенно чувствительные островки, в которые можно впиться более горячей, более чувствительной лаской. Слова в эти мгновения такие беспомощные, так бессильны выразить всё, что кипит у Ани в груди. И прикосновения тоже совсем не помогают. Аня параноидально ощущает, что её очень-очень недостаточно. Петины слова, в противовес, ощущаются совсем по-другому. Они как будто очень значимые и верные, и даже короткой фразы достаточно, чтобы волнение уменьшилось. И сейчас Ане кажется, что она с каждой фразой влюбляется в Петю всё сильнее.       — А ты? Знала бы ты, какая ты красивая. Изумительная просто. Я подумываю научиться рисовать того ради того, чтобы тебя нарисовать можно было. Ты позволила бы мне? — не остаётся в долгу Петя. Совсем раскрасневшись, Аня торопливо кивает.       — Конечно. Я думаю, у тебя бы замечательно получилось, — шепчет она в ответ. Разгорячённым мозгом ей сейчас сложно представить себе, как это выглядело бы, вообразить что-то конкретное — но те нечёткие тени, которые мелькают у неё в воображении, кажутся очень сладкими.       Она охает — наполовину удивлённо, наполовину восхищённо, — когда Петя закидывает её обнажённые ноги к себе на плечи. Ох. Так у них ещё не было. Но это ведь не означает, что будет плохо. Раньше же всегда было хорошо. Аня доверяет. И лишь слегка ёрзает на простынях, устраиваясь немного удобнее.       — Будем учить новые элементы? — игриво шутит Аня. Нет, это ей совсем-совсем не страшно. И она не думает, что такая шутка сейчас будет неуместна — Петя ведь уже позволял ей что-то очень похожее, не критиковал, не ругался, не упрекал её в том, что она сбивает настрой. Вот и сейчас он ничего такого не говорит. Только мягко хмыкает и прикасается к Аниной щиколотке коротким поцелуем.       — Да, кое-что новое освоим, — отвечает он Ане в тон, поддерживая её незамысловатую шутку. Его зелёные глаза горят жарко и невероятно красиво. Аня вся тает, плавится под этим взглядом, готовая быть послушной как никогда, любые новые движения учить, любые позы осваивать. Тем временем Петя лукаво добавляет: — Но сначала разминка, без неё никуда, — и его пальцы проскальзывают по внутренней стороне Аниного бедра, со всей недвусмысленностью опускаясь ниже.       Аня отзывчиво ахает от первого же откровенного прикосновения. Хоть она сама когда-то и думала о пальцах как о «демо-версии секса», это не отменяет того, что даже такая «демо-версия» очень, очень приятна. Петя прикасается уверенно, и быстро находит очень чувствительную точку, и вместе с тем в его движениях чувствуется лёгкий трепет нежности, от которого совсем кружится голова. Аня сладко всхлипывает под настойчивой лаской, и выгибается всё бесстыднее, стремясь одновременно и подставиться под прикосновения, и избежать их, и тянется к наслаждению, и боится сгореть раньше времени. Она путается в собственных желаниях, и её бёдра дрожат, готовые то ли опасливо сомкнуться, то ли разомкнуться для Пети шире.       Петя, Петенька, беспорядочно шепчет она, задыхаясь от бестолкового счастья. И выдыхает ещё что-то про люблю тебя, и про иди ко мне, что-то бесхитростное и банальное. Но даже на эти банальности Петя откликается. На его лице коротко мелькает улыбка — очень горячая и очень яркая, такая, какую он редко себе позволяет, завораживающая, — а потом он крепче сжимает Анины бёдра и подаётся ближе.       Длинным плавным толчком Аню размашисто покачивает на простыне; Аня отзывчиво всхлипывает, выгибаясь сильнее, и быстро срывается на захлёбывающиеся стоны в такт постепенно ускоряющимся толчкам. Её приятно жжёт эта близость, это ощущение заполненности, чуть тесное, чуть чрезмерное и очень-очень знакомое. От последнего Ане особенно перехватывает горло: они вместе, Боже, они снова вместе, и это разбивает её на кусочки изнутри на каком-то совсем другом уровне. Ей до сих пор ещё кажется немножко немыслимым, немножко чудом, что она всё же получила возможность всё починить, всё исправить, вернуться к тому, с кем ей так хорошо. И в горле немного горчит от подступающих сентиментальных слёз, и Аня только надеется, что её не размажет этой сентиментальностью совсем, что она не заплачет, потому что она ни на секунду не хочет смущать этим Петю.       Почти ослеплённая самыми яркими, самыми сладкими ощущениями, Аня не способна в деталях уследить за тем, что именно происходит с её телом. Кажется, Петя начинает наваливаться на неё, вынуждает её согнуться сильнее, ближе подтянуть колени к груди — неважно, пока от его движений ей горячо и хорошо, всё неважно, пусть делает, как ему хочется, как нравится. Аня вся тает под ним, отзывчиво стонет, не сдерживаясь, и постепенно окончательно растворяется в ярком наслаждении.       Она обнимает Петю обеими руками, как только у неё появляется такая возможность, как только он устало ложится рядом с ней. Чувствовать его вблизи, ещё разгорячённого, но уже смягчающегося, ничуть не менее приятно. Аня целует его во взмокший висок, гладит по влажной спине и чувствует себя счастливой до неприличия.       — Я очень тебя ждала, — говорит она тихонько.       — Я тоже тебя очень ждал, — не остаётся в долгу Петя. Не сразу, после лёгкой паузы, но он тоже обнимает Аню в ответ, притягивает её ближе к себе. И после небольшой паузы отрывисто, чуть неразборчиво добавляет: — Как в раю.       Ане кажется, что это случайно прозвучавший вслух обрывок мыслей. А ещё — ей кажется, что она понимает, и от этого немножко хочется петь. Потому что если она правильно продолжает — вернее, начинает — выскользнувшую у Пети мысль, то это очень красивое и ценное признание.       Ещё несколько минут Аня просто нежится в Петиных объятиях в уютной тишине, наслаждаясь молчаливой близостью. Потом в какой-то момент она начинает с неудовольствием думать о том, что скоро их снова растащит по разным городам, и неизвестно, когда получится встретиться в следующий раз. И это всё приводит к тому, что в конце концов Аня просит, стараясь, чтобы это звучало не слишком требовательно и ни в коем случае не обиженно: — Чур, следующее свидание не на соревнованиях. Так у нас толком нет друг на друга времени, да и самих соревнований по полгода не бывает. Жить полгода без тебя я не готова. Ну, то есть, если будет надо, я, конечно, и проживу, и тебя дождусь, но…       — Но это будут очень долгие и не очень счастливые полгода? — понятливо подхватывает Петя. И соглашается: — Если честно, я тоже не готов жить без тебя полгода. Особенно теперь, когда мы только-только наконец сошлись. Да и вообще, я уже давно задолжал тебе нормальное свидание. У нас же ни одного не было.       — Половинку можно засчитать. В Китае, помнишь? — осторожно оспаривает Аня. Но в остальном не спорит: — Хотя свидание я бы действительно хотела. Идея мне нравится.       Петя кивает.       — Договорились. Тогда с меня свидание. Я что-нибудь придумаю и постараюсь побыстрее, — твёрдо обещает он. И с такой же твёрдой уверенностью просит: — Разреши мне остаться на ночь.       — Мне завтра рано с утра уезжать, — предупреждает его Аня.       — Это не проблема. Я не буду мешать, сгину, как скажешь, ты просто скажи мне, во сколько. Разреши мне. Пожалуйста.       Кажется, он впервые просит об этом так прямо и откровенно. Аня просто не может устоять.       — Хорошо, — соглашается она и с удовольствием приникает к Петиному плечу крепче прежнего. Ане сладко думать о том, что на самом деле всё гораздо серьёзнее. Что это не просто Петя остаётся в её постели на эту ночь — он остаётся в её жизни.       Хорошо бы, чтобы навсегда.