Часть 1

      Эта забава была стара, как мир: выложить на стол сначала коробку патронов, потом мелкий, как размохрившаяся зубная щётка, ёршик, похожий на импровизированный шомпол, масленку, пипетку, видавшую виды… Шерстяная тряпка. Баночка с отработанной нефтью. Скребок от окисла… Наконец, револьвер. Вот и всё — давай, чисть. — Давай, — поджевывает сигарету зуб, — чисть.       Робин, созвучно с ней, робкая — поначалу. Первое время. Слишком чужая для подножного мира, без мыльных, как опера, пузырей, в которых от реальности только мутное перевёрнутое отражение, за бензиновой плёнкой почти и не видное. Слишком чистая — беленькие перчатки аккуратно снимет, прежде чем коснуться барабана с налётом гари.       Губы трогает улыбка — сейчас, как и всегда, посыпятся вопросы, как открыть, что первым взять…       «О, — удивляется Бутхилл, — интересно…»       Робин проворачивает барабан, высыпая наружу патроны. Они не звенят о стол — только друг о друга, пока вываливаются из гнëзд в её молочного цвета руку. Она довольно обходительна, даже нежна, как можно быть нежной с холодным полированным металлом. Звук тряпки. Капля масла. Шорох щётки внутри — ей напоминает это искусство макияжа. Кисточка от туши очень похожа на эту, и так же, как и тушь остаётся внутри флакона, сдерживаемая ограничителем, фильтрованный мазут оставляет в банке излишки, прежде чем заберётся в паз.       Хочется прикрикнуть на неё, чтоб испугалась, чтоб работала быстрее, суетливее, но вместо этого… Бутхилл с упоением смотрит, как она сосредоточена на деле. Револьвер ей совсем не к лицу — она слишком нежная, как те пирожные с зефиром, что в Пенаконии снискали популярность у совсем юных девушек и совсем зрелых женщин. Она ему чужая — даже обломанные ногти для револьвера слишком красивы, но кто бы мог подумать, что она отлично чистит и разбирает огнестрел?       Её облик противоестественнен: будь она томной нуарной дамой, что в полумраке отчаянно стремятся затмить блеском платья тусклый свет, а голосом соперничают с саксофоном, револьвер бы был ей к лицу… Нет, она другая. Такие не защищаются сами — их защищают другие. Той же сталью, из которой летят, щёлкая, пули, только рука не пускает их сама — для неё сталь должна быть чем-то вроде меча или щита — весь этот рыцарский бред проповедников Красоты. Доля правды в нём всё равно есть — как ни взгляни на её лицо, вполне тянет на их сгинувшую госпожу. Может, в самом деле она — живая икона?       Бутхилл жмурится, носом тянет табак, чтоб струёй не маячил перед лицом. Показалось, наверное. — Мистер, — обращается она вежливо и спокойно, — я могу пострелять?       Хочется расхохотаться, но лезет только усмешка. Думает пришить? Думает, сталь поборет сталь? Наивная, только наведись, и револьвер вылетит на пол, выбитый из рук. Все ладони в синяках будут. Хочешь? Что ж, давай. Пара царапин на обшивке от неё, наверное, того стоит.       Он кивает, лениво откидываясь на спинку продавленного дивана. Робин встаёт с колен. Воздух обдаëт её мягким парфюмом. Пахнет малиной — как будто в этом мире осталась настоящая малина, а не синтезированная в пробирке. Тянет руки, расправляет локти. Щелчок, выстрел — пуля чиркает в полуметре от пустой бутылки. Проворот барабана и снова щелчок. Ещё два выстрела — на третий, наконец, бутылка лопается.       Разумеется, бутылка. Робин не станет стрелять по нему.       Девчонка взвизгивает — осколки разлетаются по полу. Цела? Пусть лучше будет, чем нет. За царапины на товаре хорошо не платят.       Чувство до смешного отвратительное — эта краля богаче, чем любая награда за неё. Ироничный, невообразимый факт, что она — состояние куда большее, чем можно за неё выручить. Это если мерить в деньгах. Если мерить в чувствах…       Она, улыбнувшись, выдыхает, опуская револьвер. — Можно?       Он кивает, не понимая, чего она просит, но дозволяет, и Робин непринуждённо ворует с головы шляпу. Пытается примостить, продев под нимб, смотрится в битое зеркало — не получается. Строит отражению недовольную рожу и возвращает шляпу обратно.       Близко пахнет малиной. Машинное масло пахнет куда привычнее, чем синтетические ягоды, которых он и в глаза не видел. — Простите, что потратила патроны, мистер Бутхилл.       Он смотрит на неё с иронией — глупая. Что толку считать патроны? Что толку считать деньги? Она лопочет, что возместит ему всё до последнего кредита, но как? Сними она деньги в любом банкомате, воспользуйся телефоном или любым навязчивым рекламным каталогом, где для покупки достаточно приложить палец, и их моментально засекут — беглецов на пути в безвестность. Уже не говоря о… Да, о нимбе с крыльями. Каково жить, деля разум не только с собой? Бутхилл об этом думать решительно не желает — цыпа всегда делала, что скажут другие. Он не такой. Он… честно сказать, надеется, что она не солгала, в слезах заверяя, что больше ни с кем и никогда не поделится мыслями — лишь бы сбежать подальше и больше не видеть мир из-за плёнки пузыря. В конце концов, пощекотать нервишки на её охране — дело безрассудно авантюрное, когда вернуть её домой сулит заоблачные кучи кредитов.       Она всё равно богаче. Духовно. Она талантлива — тихонько напевает очередной мотив — не тот томный заунывный плач, когда разодетая, вернее, раздетая танцовщица кабаре с вырезом до пупка и в таких коротких шортах, что даже металл вместо тела начинает нагреваться, надрывно стонет в микрофон, перекрывая музыку. Не тот печальный перебор клавиш, не визг трубы или целого оркестра духовых — она поёт о чём-то приставуче-детском. Популярном — такое выбирают для ночных экскурсий на лакированных авто, где от экскурсий лишь одно название, утонувшее в бокале мартини. Робин другая — мир Робин, мир глянцевой рекламы, софитов и капающего от них макияжа, она в секунду разменяла на этот обветшалый подвал, где из света только чудом не растерявшая неон вывеска, которую Бутхилл коротит пальцем. И всё же… — Спасибо, — возвращает она револьвер в кобуру и складывает в маленькую сумку весь ремонтный набор. Кожаные штаны бесполезны — они уныло обтягивают горячий металл, но Бутхилл допускает мысль, представив, как коже должно быть приятно от человеческих пальцев.       Дальше рывок, её вздох — напуганный, потом спокойный. Сиди, не рыпайся. Бутхилл ничего не скажет — его оскал пропадает и сменяется слишком мягким для него выражением лица. Робин прижимается к нему, сидя на коленях — нагретый полированный металл внутри слегка гудит, и под молнией его куртки она явно различает равномерный шелест. — Мотор не заводи, — угрюмо пресекает он её движение — слишком женское и шальное. Хочется потрогать её нежную голую кожу — чем-то кроме скрипучих шарнирных пальцев. Лицом? Да, было бы славно. Прижаться к её бедру лицом… — Помоги, а? — он отвлекается от скучных, неприменимых к ней мыслей, развернув пачку. Робин достаёт сигарету и аккуратно вкладывает в губы. Щелчок, жжение пламени, вдох, выдох, полный дыма — он выдыхает вверх, стараясь не на неë, но Робин бесстрашно лезет ближе, и силуэт её аккуратной чёлки и рыхлых нежных перьев тонет где-то в табачном облаке. — Не лезь, — ворчит он, покоряясь её ладони на лице. В самом деле тёплая. Дым проявляет её мягкое лицо — мотор внутри в самом деле жужжит быстрее и глуше. Расслабленная, доверчивая. Ждёт, что поцелует. Нуарные тётки с претензией на талант не ждут, а целуют сами. У них липкая красная помада и совершенно такой же липкий вкус каких-то невысказанных надежд. Робин — как черничный йогурт. Как малиновый зефир — и блеск у неё на губах светлее, чем он привык видеть на любой женщине. — Полегче, девчушка, — почти злобно шепчет он ей в щëку, — железяки не любят слюни. — Опять вы притворяетесь тостером, мистер Бутхилл, — иронично вздыхает Робин. — Побереги себя для хорошего парня, — хмыкает он, с нескрываемым наслаждением прижимаясь к ней щекой. Ряд человеческих чувств заканчивается нежным, проскальзывающим сквозь пальцы касанием волос.       Потом она что-то мягко шепчет и целует в щеку. Щека… Имитация кожи или в самом деле настоящая?       Бутхилл не хочет слышать, как она называет его хорошим. Звучит как оскорбление. — Научите меня стрелять, — просит она совершенно серьёзно.       Тем же, на самом деле, тоном, каким говорила только что. До него иначе не доходит. Разговоры о чувствах должны быть спрятаны в разговоры о делах — желательно, повседневных и рутинных, но очень серьёзных. Робин хоть и глядит, как олениха из дурацких мультиков, широко распахнутыми глазами, а густой слой блестящих металлических теней и щедро сдобренные тушью ресницы пытаются сделать её взрослее, но наивную, детскую душу взгляда никакая тушь не скроет. Бутхилл хочет поворчать, что не надо так на него смотреть — пахнет какой-то невыраженной жалостью. В самом деле, тостер возомнил, что умеет не только жарить и противно скрипеть пружинами. Но вместо этого он перестаёт скалиться и обещает научить. — Спасибо, спасибо, мистер Бутхилл!       Робин двигается — опять объятия. На стальной груди удобно не ляжешь, и смотреть, как она старается, забавно и смешно. — Надеюсь, тебе это никогда не пригодится, — докуривает он, бросив окурок под ногу и смяв сапогом.       Даже если он против, она всё равно поцелует — сквозь табак и явное нежелание к ней привязываться больше, чем уже есть. — Черт возьми, я уже тебя жалею. С кем ты связалась? — отводит он её подбородок и с каплей хмурости смотрит в глаза, — что бы сказал твой брат? — Этого мы не узнаем, — смеётся она как колокольчик, — хотя могли бы. — Валяй, — усмехается он, зная, что на этом всё закончится — дай Сандэю влезть в её голову, и беглянку придётся вернуть домой, даром что сбежала сама. — Я обещала, что не буду, — надувает она губы, с восторгом собирая щекой касание металлических пальцев.       Вот и всё.       Она не хочет домой. Она не хочет бензиновую плёнку под веками. От плотной стенки мыльного пузыря нет лучшего средства, чем револьверная пуля.