Часть 1

Она поступила правильно       Гермиона твердит себе это каждый год с завидным упорством.       Вот только со временем в это всё труднее становиться поверить… Папа с мамой заслуживали не этого       Грейнджер прекрасно отдавала в этом себе отчёт — что тогда, что сейчас.       Она изначально словно предчувствовала, сколько всего должно было скоро обрушиться на неё, и, как всегда, предусмотрительно позаботилась о самом дорогом, что было у неё.       Ну разве возможно себе представить, чтобы мистер и миссис Грейнджер знали о том, через сколько всего приходится ежедневно проходить их дочери и через сколько ещё придётся в будущем?..       Нет. Конечно нет.       Рациональная уверенность в правильности принятого решения успокаивала, но любовь, как известно, чувство очень часто иррациональное…       Поэтому Гермиона не могла считать свой поступок осмысленной и полноценной победой над суровой реальностью. ***       Вечер за окном был прохладным и тёмным. Но Гермионе не было до этого дела: в штаб-квартире Ордена очень тепло и светло. А ещё вкусно пахло едой.       Волшебница тепло улыбнулась, подумав об этом.       К множеству достоинств миссис Уизли определённо можно было смело причислять и отличные кулинарные способности. Помимо того, что она изумительная хозяйка, приятный собеседник… и заботливая мать       улыбка медленно померкла на губах гриффиндорки и она прикрыла глаза, сутуля плечи.       Так прошло минут пять, прежде чем на лестнице послышался топот, потом дверь скрипнула, отворяясь — и раздался голос Рона.       — Гермиона, ты спустишься вниз? Там мама уже на стол накрыла.       Открыв глаза и подняв голову, волшебница с мимолётной улыбкой покачала головой.       — Нет, ты знаешь… пожалуй побуду сегодня здесь. Извинись за меня перед миссис и мистером Уизли, пожалуйста, — добавила, — уверена, ужин будет просто прекрасный.       Ей хотелось сейчас побыть одной.       Хоть раз в год. Один только раз. Но одной.       Однако шаги друга не затихли, а наоборот сделались громче, и он приблизился.       — Слушай, я конечно всё понимаю, непростой день и всё такое… — пауза и взлохмачивание огненно-рыжих волос на затылке, — но не стоит, поверь мне, не стоит закрываться ото всех. Ты же не одна. Да и, если говорить честно, уже можно было бы и привыкнуть. За столько времени.       Да-а-а. В этом весь Рон: сначала говорит, а уже потом думает!       Гермиона не злилась на него, понимая, что это бесполезное занятие, но всё же отчётливо поморщилась.       Парень сконфузился.       — Прости, Герм, я…       — Ничего, я хорошо тебя знаю и понимаю, что ты сказал прежде, чем подумал, — на девичьих губах знакомая снисходительная улыбка. Но в глазах печаль, — Но ты сегодня третий. Понимаешь? До тебя здесь были Гарри и Джинни, и тоже пытались меня убедить в том, что не нужно в такой день оставаться одной. Ну неужели непонятно, что раз я их не послушалась и осталась здесь, то вовсе не против одиночества? — Грейнджер даже руками всплеснула, разъясняя свою позицию.       Но до рыжеволосого часто довольно туго доходило.       — Но ты… ты ведь грустишь… — он окончательно растерялся.       — Для меня грусть — это способ сохранить память о прошлом, Рональд… — Гермиона устало трёт рукой воспалённые от недосыпа глаза: накануне вечером ей конечно же не удалось уснуть, — Ведь я больше ничего не значу для своих родителей. Они даже не знают и не помнят, кто я им! И это всё я сотворила с помощью заклинания. Своей рукой сотворила!       Последнее восклицание кажется чересчур громким, но внизу достаточно шумно, чтобы этого никто не услышал.       Теперь Рон всё понял и ему неловко, что он снова влез туда куда не просили.       — Что ж, ладно… извини, я…       Грейнджер находит в себе силы мягко улыбнуться и взглянуть на него.       — Просто спускайся вниз и ужинай с семьёй, хорошо? Это лучшее, что ты можешь для меня сделать, правда.       И Уизли уходит.       Оставшись одна, волшебница прячет лицо в ладонях.       Сколько противоречий…       С одной стороны, она хотела провести этот вечер в одиночестве, отдать дань этой дате. Ознаменовавшей её полное взросление.       Но с другой… Было тяжело. Справляться с этим. Всё-таки она ведь ещё подросток, хоть и самая умная ведьма своего поколения…       Самым болезненным было осознание. Что мама с папой легко могут жить без неё. Потому что не помнят, что она когда-либо существовала.       А вот она — нет. Потому что для неё всё наоборот…       Через несколько минут тишину снова нарушают какие-то приближающиеся звуки. И девушка почти раздражается.       — Ну, Рональд, я же просила…       Резко отнимает ладони от лица и замирает.       Это не Рон.       На пороге комнаты огромный чёрный волкодав с жёсткой, как щётка, шерстью, длинными когтями, стоячими ушами и заострённой мордой.       Грейнджер, чуть смешавшись, тем не менее радостно улыбается.       — Ой… Здравствуйте, Сириус. Простите, не знала, что это вы.       Пёс, вильнув хвостом, приближается рысцой. Его когти громко скрежещут по деревянным половицам. Приблизившись, он внимательно смотрит на Гермиону.       А она, не зная, что ещё сделать, просто и искренне улыбается ему.       Ладони так и чешутся, желая зарыться а эту тёмную шерсть, пропустить её сквозь пальцы. Ощутить умиротворение…       Словно угадав чужие мысли, анимаг вдруг подаётся вперёд, ставя свои лапы ей на колени, и Гермиона непонятно почему смеётся.       А потом вдруг спрашивает, сама удивляясь вопросу:       — Сириус, а можно?..       Не поясняет. Но он понимает её, милостиво кивнув узкой чёрной мордой.       Порывисто подавшись вперёд, волшебница утыкается носом в собачью шерсть. Сначала ей весьма неловко, но это быстро проходит. Особенно, когда она видит, как колыхается в воздухе виляющий хвост…       Сириус послушно замирает, хотя, наверное, Гермиона стискивает его в своих объятьях слишком сильно, но он и не думает жаловаться.       Он единственный чья поддержка действительно ощутима и помогает. Вероятно, потому что он не произносит ни единого слова. Слова тут не нужны. Важно ощущение, — что тебя понимают, поддерживают, сочувствуют в конце концов.       — С-спасибо Вам… — шмыгнув носом и слегка приглушённо говорит гриффиндорка, перебирая собачью шерсть пальцами и не открывая зажмуренных глаз.       И ответом на её слова служит опять же не какая-то фраза, а всё то же виляние хвоста.