10. Sugar mirage

      Матушка Кармель говорила Линлин, что деток дарует милостивый бог, по делам земным. Сколько было у тебя по-настоящему хороших дел — столько и детей появляется. Матушка Кармель научила Линлин, что дети не всегда родятся из твоего собственного тела — иногда они приходят к тебе, и ты их принимаешь. Иногда ты творишь их, готовишь, словно пирог в духовке.       Матушка Кармель не говорила Линлин о женской силе — та догадалась сама. Мужская же сила была для Линлин пустым звуком. Что они умели, эти мужики? Похваляться друг перед другом, пускать пыль в глаза да стараться обуздать и загнать в клетку настоящую силу — дикую, женскую, необузданную. Но это не означало, что Линлин любила женщин — о, вовсе нет, она их презирала. Одних — за то, что они позабыли своё естество, покорившись мнимой мужской силе. Других — за попытки делать вид, будто мужчин вовсе не существует, вместо того чтобы сокрушать их и учить знать своё место.       Один раз, в далёкой юности, она попыталась дать шанс чему-то, что всем вокруг казалось таким естественным, а ей самой — ужасным недоразумением. Но ничего не вышло. Горшок разлетелся на скорлупки, и Линлин поняла, что утратила слишком многое — утратила детство, за которое, даже когда выросла, так отчаянно цеплялась. А взамен не приобрела ничего. С тех пор она зареклась подпускать к себе мужчин — те могли касаться её тела лишь в бою, если хоть на что-то годились.       Линлин могла творить жизнь — и творила её щедро, не считаясь с последствиями. Брала займы, кредитовала, строила бюрократические отношения со смертью.       Первого ребёнка она намечтала себе из россыпи конфет, которыми наслаждалась после очередного набега. Штрейзен, как и все мужчины, был бесполезен. Его способность казалась Линлин квинтэссенцией мужского естества: он мог превратить что угодно в еду, но это была фальшивая, иллюзорная еда. Она была отвратительна на вкус, она почти не насыщала, она таила за привлекательно выглядящим фасадом одно сплошное разочарование.       Линлин так и не определилась, хочет ли первым мальчика или девочку, и Перосперо вышел странным, двойственным, не таким, как прочие. После Линлин не повторяла этой ошибки, но втайне кляла себя за неё.       Вскоре после появления первенца Линлин удалось повторить это чудо — на этот раз с пузатой вазой, полной привлекательных и ярких, но начавших плесневеть фруктов. Она не смогла их съесть, но девочка вышла на загляденье, разве что волосы были зеленоватого плесневого оттенка.       С тех пор так и повелось. Тройняшки получились из смеси её выпавшего от слишком усердного жевания зуба, золы из камина и капельки теста. Линлин любила тесто и частенько ела его даже неприготовленным — когда-то кто-то ей сказал, что от этого вырастет грудь. Девушки вокруг Линлин хотели себе большую грудь ради того, чтобы на них обращали внимание мужчины. А она сама — потому что ей нравилось чувствовать свое женское естество, даже на чисто физическом уровне.       Потом Линлин нашла на каком-то заброшенном летнем островке длинную красивую змею необычного лазурного цвета, порубила её на четыре неравных куска — и вот они, её ядовито-миндальные девочки, тянут к ней крохотные ручки и вертят ярковолосыми головками на длинных шейках.       Со временем семья Линлин многократно разрослась. Её творения выходили настолько похожими на настоящих живых людей, что Линлин возгордилась. Возможно, она и впрямь богиня, и стоит ей лишь немного постараться — и она населит Тотленд всеми-всеми расами? И ей даже не придётся похищать их, запугивать, предлагать сделки… Но это не сработало — фальшивая трёхглазая Пудинг, созданная из трёх яиц, нагло поблескивавших желтками, так и не смогла пробудить в себе особый талант этой загадочной, много лет как исчезнувшей расы. Для буканьеров и лунариан Линлин попросту не смогла подобрать нужных ингредиентов. А кроме того — самое важное — у Линлин совсем-совсем не получались великаны. Даже её бешеной силы и жизненной энергии не хватало, чтобы оживить хотя бы одного. А ведь именно великанов недоставало Линлин больше всего!       Однажды она сглупила снова, с дураком Паундом. Он не был красив, силён или влиятелен — но почему-то понравился Линлин, пробудил в ней что-то наивное и родное, со своим по-собачьи преданным взглядом и аккуратными ласками, от которых вовсе ничего не чувствовало её нечеловечески сильное тело. Впрочем, выносить его долго она не смогла, но и убить не поднялась рука — тогда она просто вышвырнула его в лес, как немилую игрушку, и забыла о нём. Забыла ровно до тех самых пор, как его дочь, мерзавка Лола, не проявила характер — и не отказалась наотрез выходить за принца Эльбафа. Её сестру-близняшку тот отверг сам, и Линлин впервые пожалела о том, что лишь они одни могли принести ей реальных, не намечтанных наследников от живого мужчины.       Живые близняшки и до того портили ей настроение. Они вышли неказистыми, не отличались особой силой, зато гонора в них оказалось с избытком. Не то что другие её послушные и сладкие деточки! Те не стали бы предавать её, попросту не смогли бы — так же, как и верные душки.       Но окружённая со всех сторон угодливой любовью и заботой, Линлин всё равно хандрила — непонятно от чего.       Комплименты и славословия вязли в зубах, как нуга. Иногда по ночам к ней являлся Рокс, смотрел на неё, качал буйной головой и уходил, так и не сказав ни слова. Это бесило Линлин. Кости её бывшего капитана давно сгнили в земле, как и половины его команды. Лишь она да Кайдо преуспели в этой жизни. Был ещё Ньюгейт — но тот так и помрёт, не оставив действующих наследников, а без них весь его флот, вся его придуманная «семья» развалится в мгновение ока, словно и не было на земле пиратской команды Белоуса.       Такие мысли тешили Линлин. С такими мыслями она уплыла в свой последний пиратский рейд, из которого так и не вернулась. И однажды жители Тотленда вышли на яркие, пахнущие всевозможнейшими лакомствами улочки — и не узнали их. Вездесущие душки исчезли, словно их никогда и не было. Молчал Лес Соблазнов. Горы, деревья и цветы вновь стали просто горами, деревьями и цветами.       Растерянные, жители Тотленда решили спросить, в чём дело, у детей госпожи Линлин. Вот только те тоже не спешили показываться им на глаза. И сколько бы тотлендцы не искали своих господ повсюду, поиски так и не увенчались успехом. Лишь три разбитых яйца, поблёскивая желтками, равнодушно пялились на суету вокруг, да раскатились по полу горстка конфет, парочка подгнивших фруктов и чей-то огромный, словно у великана, чуть пожелтевший от времени клык.