Часть 3 Глава 7.

Часть 3.7. Акеми. Март, 26 лет после рождения Наруто.

НЕЗАБУДКИ ft Элли на маковом поле — Никогда

+++

Акеми не идет в поместье Икимоно, Акеми идет к Каю. Она устала, у нее кружится голова: отдельно от усталости и перенапряжения, а отдельно — из-за этой дурацкой беременности, совершенно ей не нужной. Она никому не нужна, в том числе Канкуро, который никогда о ней не узнает. Пусть ему детей рожает кто-то еще, хоть та же Сора, потому что Акеми не хочет. Она не хочет ничего общего с ним иметь, не хочет, чтобы их что-то связывало кроме ее идиотской любви. От нее она тоже избавится, найдет способ, — хотя если уж ее собственная бабушка всю жизнь так и любила Данзо и даже родила от него уже будучи в браке, то, может, и ей ловить нечего? — и больше уже не вспомнит о проклятом кукловоде. У нее до сих пор звенят в ушах его обвинения. Скотина, мудак, козел. Она закусывает нижнюю губу, обветренную из-за того, что она эти три дня неслась как безумная, забыв обо всем. Ей хочется прокусить ее насквозь, чтобы рот наполнился металлическим привкусом, но она же пообещала больше никак себе не вредить. Бедра и руки у нее чистые, это не должно измениться. Все, что сказал ей Канкуро, неважно. Он, может быть, прав, а, может быть, не прав — плевать. Она ему тоже высказала все, что думает о нем и его поведении. Она влюбилась в него, как последняя дура и прибегала по первому же зову, это факт. Еще один факт это то, что сам Канкуро и не давал ей проходу. Она бегает к нему, а он бегает за ней, отрицать очевидное бессмысленно, хотя у него, конечно, на всё есть свое собственное мнение. Акеми злится, в очередной раз получая подтверждение тому, что и так знала: она не приоритет, не необходимость и даже не блажь. Она всего лишь удобная для секса девочка, готовая всегда и везде. Ее тошнит от этого, ей плакать и выть хочется, настолько это больно и обидно. За что он с ней так? Разве она сделала что-то плохое, чтобы это заслужить? Разве сделала она что-то плохое в четырнадцать лет, когда оказалась под пахнущим авамори и копченостями уродом? Ее передергивает от мыслей об этом, передергивает от мыслей о том, что теперь с ней случилось именно то, чего она так боялась тогда. Будь Данзо жив, решил бы он ее проблему? Нет, конечно же нет, она не дает себе скатиться в какую-то глупую тоску по старику, которую на самом деле даже не испытывает. Узнай он имя отца ее будущего ребенка — проблемы, проблемы, проблемы! — он бы нашел, как этим воспользоваться. Акеми сбавляет шаг у больницы. Кусает губу сильнее и останавливается. Она может позволить себе оставить ребенка. У нее есть дом и семья, ей не четырнадцать, никто ей и слова не скажет, особенно, если Сай и Темари не станут болтать. Это будет только ее ребенок, только ее ответственность. А потом Канкуро обо всем узнает. Или узнает Гаара, и все будет еще хуже. Она едва не касается своего живота и мотает головой, отгоняя от себя непрошеные мысли. Нет, сейчас не время сомневаться, она же уже все решила. Беременность нужно прервать и точка, это самый лучших выход из сложившейся ситуации. Она ошиблась и оступилась, она знает, что виновата, а это значит, что ей все нужно исправить как можно скорее. Ничего хорошего не выйдет, если она будет тянуть. Кай принимает ее в своем кабинете в госпитале. Она заглядывает к нему не как пациентка, а как друг, садится на кушетку и складывает руки на коленях. — Что случилось? — Он смотрит на нее поверх очков и поднимается на ноги. Его ладони тут же начинают светиться слабой зеленью, а губы поджимаются в тонкую линию. Сканирует он ее быстро и результат получает безошибочно четкий. — Хочешь узнать сколько недель? — Нет. Я хочу, чтобы больше недель не было. И чтобы никто ничего не узнал, — устало отвечает она, не поднимая на Кая глаз. — Можешь это сделать? — Могу, если ты расскажешь, что случилось, — он отходит к столу, берет что-то из своих инструментов. Видимо, хочет взять кровь на анализ, а осмотр провести уже потом. Кай ласково касается ее рукой и приседает перед ней на колени. — Поговори со мной. И Акеми говорит. Устало и грустно, выдавливает из себя часть за частью, через силу ворочает языком и под конец просто наклоняется вперед, почти падая. Кай ловит ее в свои объятия, гладит по спине и целует куда-то в висок. — Я всегда думал, что от Аичиро проблем у меня будет больше, — вздыхает он. — Куда смотрел Сай? — У Сая свои проблемы. Мне просто нужно избавиться от этого. — Кай кивает, сжимает ее крепче и начинает осмотр. Будь это кто-то другой, то Акеми стало бы не по себе, потому что этот секрет никто не должен узнать, но ему можно. Он сводил шрамы с ее тела, он слушал ее рассказы, он знает ее и никому не скажет. Когда он уходит, давая ей одеться, Акеми почти успокаивается, уверенная в том, что все будет хорошо. Без беременности все наладится. Она не увидит больше Канкуро, не поддастся никакому искушению, отсечет все лишнее и даст свежей ране затянуться. Пускай будет рубец от шрама, главное, что от этой опухоли она избавится. Акеми трет лицо и уговаривает себя ни о чем не жалеть, так будет лучше, правильнее и легче. — Ты идиотка, — дверь распахивается с таким грохотом, что не вздрогнуть невозможно. Сакура смотрит на нее тем взглядом, от которого Акеми просто хочется тут же выйти в окно. — Забеременела и сбежала, а теперь думаешь об аборте? Кай за ее спиной выглядит мрачным, он пытается отпихнуть Сакуру, но та ему не позволяет этого сделать. — Врачебная тайна у вас не работает, что ли? — цедит Акеми, поднимаясь на ноги. Она отказывается позволять кому-то себя стыдить. — Мне двадцать шесть лет, я имею право поступать так, как посчитаю нужным. — Имеешь, но ты явно не в себе. И не смотри на него, я не от Кая узнала, — Сакура толкает ее на кушетку и повторяет осмотр, с каждым мгновением хмурясь все больше и больше. Акеми ее взгляд не нравится, она невольно начинает нервничать. Что-то не так, что-то явно не так, но что? Ребенок? Хотя она не должна о нем переживать, потому что его очень скоро не станет. Его и нет, это просто плод, не больше. Она повторяет это про себя, чтобы точно поверить. — Нужно провести дополнительные анализы, но я против прерывания беременности, — говорит Кай прежде, чем Сакура заканчивает. Он устало щипает себя за переносицу и выходит из кабинета, схватит документы со своего стола. Акеми хочется попросить, чтобы он остался, но вместо этого она садится и смотрит круглыми глазами на Сакуру. Не так она себе это все представляла, совсем не так. — В смысле? — переспрашивает Акеми, не понимая, что не так. — Что, я детей потом не смогу иметь, что ли? — Не в этом дело. Поток чакры нарушен, у тебя истощение, ты вообще ешь? Или на завтрак, обед и ужин у тебя воздух и солнечный свет? — Сакура садится с ней рядом и берет ладонями за лицо. — Даже мы с Тсунаде-сама не возьмемся, это опасно в первую очередь для тебя. Ну и пусть, хочется ответить ей. Значит, у нее теперь и выбора нет никакого? Значит, это в самом деле ловушка, из которой не выбраться? — Но мне надо, — шепотом просит Акеми и цепляется за запястье Сакуры. — Ты не понимаешь… — Я знаю, что такое рожать от того, к кому не стоило даже близко подходить, — она знает, вдруг понимает Акеми. Она знает о Канкуро, но, что хуже, она знает о Саске. Сакура вздыхает обнимает ее, привлекая к себе. — Это все неважно, я за тебя переживаю. — От кого ты узнала? — запоздало спрашивает Акеми самое важное. Если не от Кая, то от кого? Сакура отстраняется и берет ее за руку. Она не отпускает ее до тех самых пор, пока они не оказываются в кабинете Хокаге. Наруто смотрит на нее обеспокоенно и виновато, Аикава-сенсей разъяренно. Акеми даже кажется, что она ее сейчас ударит, хотя ни за чем таким ее наставница никогда прежде замечена не была. — Скажи, кого мне убить, — требует Аикава-сенсей, хватая ее за плечи и встряхивая. — Я же в порошок его сотру. Я чуть с ума не сошла, когда поняла, что с тобой. Цутому переживал, что тебе нехорошо, ничего не понял, но я… Акеми, объясни мне, ну, давай. Акеми смотрит на Наруто, который уже явно понял, кто отец, и облизывает губы. — Канкуро, — только и говорит она, наблюдая за тем, как он морщится и трет виски. — Но он не знает, пусть так и дальше будет. Я хотела… — Ей нельзя делать аборт, — вставляет Сакура. — Я не ручаюсь за последствия. Просто нет. Решать эту проблему нужно как-то иначе. — Можно просто не говорить никому? Пожалуйста! Если никто больше не узнает, то все будет хорошо. Канкуро не знает, ему это все и не нужно, а я… из-за меня союз не пострадает. — Союз сейчас не главное, — неожиданно мрачно говорит Наруто. — Меня больше волнуешь ты. Никаких миссий, оставайся дома под присмотром. Ее состояние настолько плохое? — Не плохое, а нестабильное. Без нервотрепки и с нормальной медицинской помощью не должно быть проблем, — отзывается Сакура, вздыхая. Акеми, которую прижимает к себе Аикава-сенсей, смотрит на подругу с тоской в глазах. — Но это не получится держать в секрете слишком долго. Мы трое об этом знаем, полагаю, что знает и Ибики-сан. Уже четверо, с Каем — пятеро. Кто еще, Акеми? Сай же, наверное? — Темари, Накику, Тамкен, — перечисляет Акеми тех, кто точно в курсе. О ее секрете известно уже целой толпе, она была слишком беспечна, раз допустила такое. Данзо бы был в ужасе от того, что все проведенные ею годы в Анбу оказались забыты. Аикава-сенсей еще порывается разобраться со всей семьей Казекаге разом, успокоить ее оказывается сложно, но Акеми до слез приятно, что о ней заботятся. Она снова плачет, позволяет себя утешить, хотя бы ненадолго. Ей самой за себя стыдно, но что она может поделать? Ничего. Акеми очень хорошо понимает это, когда вечером этого же дня рассказывает Исаму-сан — как же хорошо, что хотя бы Яхико на миссии! — не такую уж и счастливую новость. Одиннадцать, думает она, давая дяде взять ее за руки. Он спрашивает о ее планах и потом об отце, даже порываясь самому поговорить с подлецом. Говорить ни с кем не нужно, Акеми просто хочет, чтобы ее оставили в покое. Она не хочет выходить из дому, не хочет ничего, и поэтому крайне неохотно позволяет явившейся за ней Темари утащить ее в поместье Нара. Старшая сестра Казекаге приводит Кумо в гости к Икимоно, ради него Акеми оживает и ведет себя нормально, но стоит только мальчику скрыться из ее поля зрения, как она тут же перестает улыбаться. Темари, кажется, чувствует за нее ответственность и решает присмотреть за ней сама. Она не слушает никаких возражений, заставляет Акеми одеться и чуть ли не силком тащит за собой. — На людей посмотришь хоть, поешь нормально. Посмотрим, может тебе что-то из моей стряпни даже понравится. Когда я ждала Шикадая, то тоже не могла есть, — говорит ей Темари, толкая к столу. Детвора носится вокруг, Кумо, словно чувствуя, что Акеми сама не своя, то и дело подходит к ней. В щеку же ее целует Иноджин, который ненадолго даже задерживается у нее на коленях. Сай тут же, смотрит внимательно и обеспокоенно. Видимо боится, что ей станет плохо, и ее придется или ловить, или уводить. У Нара людно, тут и половина состава команды ИноШикаЧо в двух поколениях, и Наруто с семьей, и даже Генма. Акеми улыбается Саю и немного отмирает. Совсем чуть-чуть, совсем ненадолго, потому что Кумо вдруг срывается на визг «мамочка», а следом за ним «дядя Куро». Сердце ее падает куда-то вниз и разбивается вдребезги.

Часть 3.7. Накику. Март, 26 лет после рождения Наруто.

Юлия Савичева — Высоко

+++

От Гаары, без сюрпризов, влетает всем. Канкуро — потому что он мудак и заслужил. Кику — за то, что она не рассказала всех подробностей о Щимо. — Я считал тебя самой разумной из вас двоих, блять. И чего я удивлялся, увидев Сая на своём пороге? Что ты с ним там сделала? — спрашивает Гаара, когда выгоняет Куро из кабинета. Не отпускает, впрочем, далеко: запал у него ещё не закончился, так что Казекаге брата обратно вызовет, просто сделал на неё перерыв. — Ничего такого, что ему бы не понравилось, — это уже мантра какая-то. Но ведь правда. Чем вообще этот мышонок может быть недоволен? — Слушай, всё было на добровольной основе… — ПОЧЕМУ вас заносит туда, где эти? — Потому что ТЫ САМ туда отправил Куро, — недовольно рявкает Накику. — Вот себе и высказывай претензии. — Я не ЕБУ никому ни пизду, ни член, ни мозги, дорогуша! Только своей женой занимаюсь. А вы всё норовите кому-нибудь вставить или поставить. И, кажется, заставить! — Раньше ты сам не жаловался, — огрызается Накику. Надоело быть виноватой во всём. Явно же Гаара не из-за разведённого коноховца завёлся. И это он не знает всех подробностей… Интересно, её он тоже прироет в песочном гробу, если узнает? И будет кто-нибудь носить ей на могилу цветочки раз в год? — Ляпни такое при Ханаби… — И что она мне сделает? Сама ко мне за советом приходила. Сейчас ты мне только мозги трахаешь, но мне уже больше не хочется. Сорви злость на Куро, в конце концов, не я тут истерику устраивала, как сопливая девка. Он хуже своей погорелой в леггинсах. — Из-за тебя она же погорелая, — не переминует уточнить Гаара. Он устало потирает лоб и, внезапно, смягчается. — У меня головная боль не прекращается с прошлого года. Я думал, ты пошла тогда с Куро, чтобы за ним проследить и отвлечь. — Нянька сегодня утром отбыл в Коноху, — хлопает ладонью по столу Накику. — А я не нанималась. Он твой брат, родной, по крови, пусть и старший. Так что сам качай ему серое вещество в черепную коробку обратно из члена. Результат: их срочно отправляют в Коноху два дня спустя. Гаара думает, что исправлять то дерьмо, которое они нагадили. Кику думает, что вляпываться в ещё большее. Спорить никто не пробует: она хоть и позволяет себе фамильярничать с младшим, но он всё же Казекаге и страшен в гневе. Быть очередным валуном у дома Чиё с Эбизо ей пока не хочется. Особенно убитой тем, кого любит. С Куро Кику не разговаривает. Он пробует, конечно, понять почему она такая злая, но быстро сдувается, когда получает от неё мрачный взгляд, скопированный у Гаары. Впрочем, спят они вместе по привычке — на одном спальнике — и, видимо, это всё же успокаивает Канкуро до такой степени, что он расслабляется на второй день пути. — Я не трахал Сору. — Никогда в жизни? — ехидно подкалывает Накику. — Она на тебя просто смотрела и кончала от собственных пальцев? Себе самой лизала и вставляла хрен марионетки? — Ты поняла о чём я. — Я поняла, что не хочу знать куда и как ты вставлял этой кикиморе. И почему решил сейчас об этом рассказать. Мне. — Старейшины… — Куро, пасть закрой свою. Я в курсе про старейшин. Думаешь, со мной не похожая история? Что-то я не тороплюсь… — Кику затыкается вовремя, не заканчивая: «делать внебрачных детей своей зазнобе». У неё и зазнобы-то нет. Она может только сама себе наделать лишний груз. — … демонстративно жрать сгоревшие котлеты, сочащиеся жиром. — Всё, я больше не буду упоминать её имя в твоём присутствии. — Дошло, блять, хуиллион лет спустя. Канкуро обещает ей, что извинится. Может даже прилюдно. Может даже при Нанадайме. Потому что, мать его, СОЮЗ. В деревню они прибывают за рекордные два дня. Поздно вечером. Нанадайме уже нет на посту, но их встречает Шикамару, который задержался с какими-то бумагами. — Все у нас собрались на ужин, — Шикамару тоже смотрит не на Куро, а на неё. Она так устала от своей жизни. Она так устала быть причиной всех проблем, словно ответственна за них. За свои грехи она ещё готова расплачиваться, но за чужие? — Вы, я так понимаю, присоединитесь? Тут рядом есть свободная квартирка, душ примите только. Я подожду. — Кумо у вас с Темой-чан? — спрашивает Накику, потому что сейчас это единственное, что её интересует. — Да, конечно. «Все» это куда больше народу, чем она ожидала. Тут не только супруги Нара с ребёнком, но и Хокаге с женой и детьми, Акеми, Сай и Ино с Генмой, естественно, с Иноджином. Даже Акимичи, который был в команде Сарутоби, присутствует, правда, без жены и дочери. Кумо влетает в неё, врезаясь головой в живот, затем так же счастливо упархивает обнимать дядю. Канкуро тоже крепко прижимает к себе ребёнка, подхватывает на руки, но взгляд его прикован к бледной Икимоно. — Мы ненадолго, — заявляет Накику, поворачиваясь к Канкуро. — Мой брат хотел кое-что сказать. — Да, — Канкуро кашляет в кулак и смотрит на старшую сестру. — Ты не могла бы увести детей? Темари хмыкает, но подзывает к себе Кумо, и тот уже собирает остальную детвору, уводя куда-то в летний домик в саду. В столовой устанавливается почти что церемониальная тишина. Накику ловит взгляды на себе. Опять на себе, а не на Канкуро, как будто это она пришла тут распинаться за своё мудацкое поведение. Впрочем, взгляды тех же Генмы и Ино скорее жалостливые, но это ни разу не приносит облегчение. — В общем, Гаара меня попросил… — А без Гаары ты сам не можешь сообразить, что у тебя извилины каким-то образом все оказались в члене? — Темари складывает руки на груди и смотрит волком. — Тебе пока под зад не прилетит, так ты не извинишься? У меня веер в комнате не для красоты стоит, я ещё не разучилась им пользоваться. Накику кидает предупреждающий взгляд Темари. То, что она решила показать свой темперамент — неудивительно, удивительно, что на месте Куро не прибила ещё в Суне. Но это так не вовремя! Тут же не только семья, а целая, блять, мини-деревня в придачу с Хокаге во главе. Ей что, не хватило на родине скандалов? Узумаки Наруто со своими добрыми голубыми глазами внезапно кажется ей таким же устрашающим, как Гаара. Хината, пусть и всегда нравилась ей меньше сестры, тоже. Шикамару пытается сделать вид, что его тут нет. Чоджи ест. На остальных Кику даже не смотрит — её собственный взгляд прикован к Акеми, которая, кажется, вот-вот грохнется в обморок. Какая-то плохая трагикомедия. Почему никто не приходит ей на помощь? Почему всем важнее пялиться на них с Куро злыми взглядами? — Попробуй, — опасно тихим голосом произносит её названный брат. Идиот. Как есть болван. Извилины в члене, это Темари точно подметила. — Весь сыр-бор из-за этой шлюшки? Я вообще-то пришёл… Когда Наруто оказывается возле Канкуро, Накику не успевает понять. Её саму кто-то тянет за локоть — кажется, Генма; Ино и Сай кидаются к Акеми, которая нагибается над столом, пытаясь не вывалить обратно то, что успела съесть на ужин. — Дети рядом! — орёт Кику, и все застывают, словно актёры в преувеличенно-драматичной постановке. Повторяет тише, откидывая голову на плечо Генмы — он тоже высокий, крепкий и надёжный. Кику может понять, почему Яманака на него запала. Он пахнет можжевельником и влажной после дождя землёй, ей хочется опереться на него не потому, что он её привлекает, а потому что он нерушимая опора, скала, которая держит её с неожиданной деликатностью. — Дети рядом. Это не тот срач, который нам нужен сегодня вечером. Пожалуй, мы пойдём. Они никуда не уходят. Потому что Нанадайме не готов отпустить виновника бед своей дорогой подруги. Зато он готов что-то ляпнуть про союз и обязательства. Тамкен остался в Суне, но Накику успела переговорить с Гаарой. Это была не самая приятная беседа, но Казекаге дал ей разрешение, если возникнет крайний случай. Он возник. — Пожалуйста, давайте сейчас успокоимся. У меня тоже есть новость. Хорошая. Не самая хорошая, но какая есть. Та, которая способна на время перетянуть на неё внимание и отвлечь от главных проблем. Потом Накику заставит Куро целовать ей пятки до конца жизни. Три раза в день, после еды. — Я выхожу замуж. В гостиной повисает звенящая тишина. Даже Хокаге отпускает Канкуро, отступая на пару шагов. Даже Темари потрясённо открывает рот, а её руки безвольно падают по бокам. — Мы с Кенджи, — она берёт не менее ошалевшего и замолкшего Куро под руку и притягивает к себе, прикидывая, когда живот Акеми уже невозможно будет скрывать, — решили пожениться. Скорее всего в июне. Она, конечно, не ждёт аплодисментов, но единственный звук — это настолько громко хлопающая дверь, словно Сай решил её напоследок сдёрнуть с петель. Кику сглатывает и заставляет себя продолжить. — Мы ценим союз между Листом и Песком. Надеюсь, завтра у нас получится мирно обо всём переговорить. Прошу в качестве свадебного подарка закрыть неприятную для всех тему. Она выходит, не дожидаясь ни единого комментария. Не дожидаясь, пока Куро прекратит изображать из себя каменного истукана. Она надеется, что хоть какие-то мозги у него остались, чтобы покинуть поместье Нара вслед за ней и не делать дальнейшие попытки извиниться или нарваться на скандал. Уже на подходе к их с Куро квартире её ловит Сай. Больно тянет за распущенные волосы, толкает, вжимая в забор и одной рукой без проблем обхватывает её запястья. — Кто я для тебя? — Мы встретились меньше года назад, — Накику пытается сохранить на лице безразличную маску. Он сам лучше всех должен знать, что всегда приходится чем-то жертвовать. Иногда — собой. — Кем ты можешь быть для меня? В лучшем случае знакомым. — Знакомым? — Сай выплёвывает слова как яд. — Я больше знаю о тебе, чем ты сама! Знаю где твои родинки, знаю как ты забавно стонешь иногда во сне. Знаю как и когда тебя трогать, а когда нет. Я знаю где ты родилась и знаю наизусть ту песню, которую ты сестре в колыбели пела. Я знаю даже как она выглядела! Я дышал тобой! — и задыхался. — Я знаю кто отец твоего ребёнка! Она хочет отшатнуться, но некуда: сзади только деревянные, плохо обструганные доски, которые занозами врезаются ей в кожу. — Ты выбираешь его, потому что он удобный, да? Потому что к нему ты ничего не чувствуешь? — Это не твоё дело вообще, — Накику опирается о приносящую ей боль поверхность, потому что ноги внезапно становятся ватными, а боль всегда приводит в чувства. — Ты боишься, что привязалась ко мне? Что сама влюбилась? — Не неси чушь, — с чего ей влюбляться в кого-то? Все они совершенно одинаковые мудаки. Вон, Куро себя во всей красе показал. И это ещё он не знает, что станет отцом. Или не станет. Это же не её проблемы, какого чёрта она туда полезла, идиотка? — Ты мне жизнь сломала! — Ты мне это уже говорил, — она берёт себя в руки. Голос у неё мёртвый, и точно так же всё внутри. — И зачем-то опять ко мне приклеился. Глупый маленький мышонок. Приглашения на свадьбу ты не получишь. Ты меня ненавидел? Хорошенько запомни это чувство. Потому что мы больше не увидимся. Так будет правильно. Они вообще не должны были встречаться. Она не должна была идти на поводу у Куро, а просто, как сказал Гаара, выкрасть этого проклятого дипломата без лишней суеты. Во всём виноват этот ушлёпок, который и не ниндзя даже. Это так смешно, что хочется плакать. Кику надеется, что этот козёл ещё жив, что Орочимару как следует над ним поиздевался, но не убил, потому что ей самой хочется прикончить урода, придушить собственными руками. Но она же знает, что виновата не меньше. Она может врать себе сколько угодно, но это не отменит того, что она пошла на поводу у собственных чувств. Этот глупый мышонок, который сверлит её сейчас совершенно пустым взглядом, по какой-то совершенно иррациональной причине к ней притянулся, а она так и не смогла его оттолкнуть. Он думает, что это любовь. Она знает, что это просто влюблённость, просто что-то новое и яркое в его тухлой, однообразной жизни. Она всполох золота и изумруда в его сплошь серой ауре. Она горит ярко, но сгорает так же быстро. Просто далёкая звезда, которая уже давно прекратила своё существование, но её свет ещё доходит до планеты. — Прощай, мышонок, — она без проблем выпутывается из его ослабевшей хватки. У неё тоже что-то умирает внутри, но это постоянно происходит. Своих мертвецов она умеет хоронить без тел. Без крыльев. Без слёз. — Желаю тебе найти ту, которую ты сможешь впечатлить всем тем, чему я тебя научила. Он её не останавливает, когда она проходит мимо, поднимаясь по лестнице. Потому что влюблённость это не любовь. И нет в этой жизни ничего, за что кто-то готов бороться. Только кровь, власть и деньги. Никак не мимолётные чувства. У него и здесь есть, кого ему любить. Он двадцать с лишним лет прекрасно жил без неё. И она двадцать семь прекрасно обходилась без него. Поболит и пройдёт. Непонятно только, почему болит.