Продолжение их любви

      Не то, чтобы Эве довелось хотя бы на мгновение усомниться в том, что Амен — человек слова, однако собственная неуверенность, отсутствие в жизни какой-либо опоры вроде семьи и шаткое финансовое положение сделали её недоверчивой и осторожной. Даже находясь возле Амена, ощущая его надёжность и защиту, Эва из-за страха его потерять и сомнений в себе пропускала постыдные мысли об Амене: что слова его о любви и чувствах, о надежде на будущее — тонкая искусная ложь. Разве может простой сироте так повезти, что на ней задержится взор самого эпистата?       Своим опасением Эва ни с кем не делилась, испытывая немыслимый ужас — если Амен прознает, что его женщина в нём не уверена, то не останется равнодушен. Эва нуждалась в регулярном подтверждении привязанности, и оттого ластилась к нему всякий раз, как представлялась возможность — и Амен той ласке был только рад, ни разу её не отверг, не отвадил. Ему будто нравилось, что Эва первая к нему тянется за любовью.       Казалось, он распознавал нужду Эвы в нём по походке, по искрам в жёлтых глазах, по тому, как изгибались её губы в смущённой улыбке, и в такие моменты всегда действовал безошибочно, привлекая к себе, сжимая сильной, но бережной хваткой. Ей не нужно было просить вслух о поцелуях, вообще ни о чём не нужно было просить — Амен заранее предугадывал любое желание и целовал, остервенело, властно, жадно, совсем не нежно, но именно так, как ей было необходимо.       А потом он разом развеял остатки сомнений, поступив, как обещал — увёз её в Мемфис.       Далеко позади остались Фивы, хворь, которую одолели общим усилием, позади остались тайны, недосказанность, ложь и черномаги. И Сет. Конечно, Эва не смогла утаить от Амена свою принадлежность к шезму, но рассказать о долге перед самым жестоким из богов не отважилась. В свою очередь Сет поклялся, что найдёт способ для Эвы отдать долг наименее болезненным образом, и тогда оставит в покое уже навсегда.       Столица приветливо встретила своим светом, белый камень дороги ослеплял взгляд, или это слёзы застилали глаза? Эва прикоснулась к лицу, чтобы убедиться: правда плакала. Горячие сильные пальцы коснулись подбородка; задумчивый, хмурый от волнения за неё, Амен заставил Эву на него посмотреть:       — Почему плачешь?       Он ещё спрашивал! Эва мельком взглянула в сторону своего нового дома — их общего дома. Даже в мечтах её смелости не хватало на фантазию о роскошной жизни, и от того, что Амен в действительности это всё воплотил, сердце радостно трепетало. Эва думала: я плачу от счастья, но вслух сказала иное, впервые поделившись своим беспокойством:       — Не знала, что взаправду меня заберёшь.       Эва глубоко задышала, надеясь, что не расплачется по-настоящему от избытка чувств в её хрупкой груди; Амен смахивал слёзы ласковым жестом, смотрел доверительно и спокойно. В яркости дня его силуэт будто окутывало сияние самого солнца — ей было больно даже просто смотреть, а внутри всё рвалось на части от величины той благодарности и любви, что Эва испытывала к нему.       — Разве не предлагал тебе остаться со мной? Разве не ты согласилась?       Предлагал. И она согласилась. Но как ему объяснить, что её мучило подозрение? Что, даже соглашаясь стать его женщиной, Эва чётко осознавала: этому не бывать.       Наверное, Амен всё в ней прочёл, потому что приблизился и нежно, лишь для неё, произнёс:       — Любимая. Веришь в это?       Веришь ли, что люблю? Эва потянулась к нему всем своим существом, утопая в крепких объятиях, и выдохнула:       — Верю.       Приподнимая её на руках, Амен отворил дверь их дома, будто отворяя для неё новую жизнь — и занёс Эву внутрь.       Непривыкшая к богатству, спокойствию и уверенности в завтрашнем дне, Эва первое время терялась, не понимая, чего от неё ожидают. Амен всё же был эпистатом, главным охотником, и по долгу службы вынужден был отлучаться, оставляя Эву одну. Ей не приходилось работать по дому — у Амена были слуги. Они являлись с рассветом и уходили после заката, так что ночью дом всегда оставался пустым, разумеется, кроме Эвы, Амена и стражи снаружи.       Загнанная в тупик, она явилась к Амену и призналась:       — Не знаю, чем занять себя.       Амен выразительно приподнял бровь; он был скуп на эмоции, но по этому незначительному жесту угадывалось удивление. Он хмыкнул:       — В Фивах безо всяких проблем бездельничала и маялась дурью, чем всегда злила. А когда разрешил — стало в тягость и потянуло работать?       Эва не знала, как можно одновременно ощутить и злость, и стыд, но у неё получилось. Только уверенность, что Амен не желал в самом деле её уколоть, остановила от ответной дерзости, и хорошо, потому что вечером Амен принёс ей цветы и холщовый кисет .       Она узнала только одно растение — гибискус, который рос абсолютно везде, но другие цветы, необычные, с приятным ароматом, видела впервые. Осторожно касаясь нежных лепестков кончиками пальцев, она вопросительно посмотрела на Амена: объясняй. Он только спросил:       — Нравятся?       Эва кивнула. Красивые. Амен вложил в руку кисет.       — Здесь семена. Можешь вырастить в нашем саду.       Эва никогда не увлекалась садами, и для неё поразительно было обнаружить тягу к умиротворяющему занятию. Находясь при деле, она ощутила безмятежность и душевный подъём и пришла к такой мысли: она на самом деле может заняться, чем хочет, или вовсе бездельничать, а Амен никогда не осудит. В этот момент её сердце вновь наполнилось до краёв огромной любовью к этому удивительному мужчине. Она задыхалась, неспособная вместить внутри всё то, что Амен в ней вызывал, и казалось, что даже само слово «любовь» недостаточно яркое и выразительное, чтобы описать её чувства.       Однажды Амен вернулся пораньше — ещё до заката, и, обнаружив Эву в саду, подхватил на руки, опускаясь на лавку с ней на коленях. Немного смущённая — слуги же видят! — Эва погладила крепкую шею и, вмиг став игривой, выдохнула в губы:       — Что ты задумал?       Но Амен, не подавшись на провокацию, совершенно спокойно достал из-за пазухи обручальный браслет. Глаза её загорелись от удивления и восхищения — изящная золотая змея обвила запястье, сверкая на солнце вкраплением ярких янтарных камней. Эва полюбовалась недолго, переводя на Амена сияющий взгляд. Он почему-то сказал:       — Прости.       Она изумилась:       — Ты извиняешься за то, что берёшь меня в жёны?       Амен нахмурился. Эва разглядывала мужественное лицо с особым вниманием, будто следила за ходом всех его мыслей.       — За то, что не сделал этого раньше.       Его ровный, уверенный тон звучал твёрдо; Амен не оправдывал себя, но, видимо, не желая оставлять между ними недосказанность, объяснял:       — Мне важно только знание, что ты моя, и я принадлежу тебе, но не подумал, как со стороны это выглядит. Тизиан сказал, что я зря не взял тебя в жёны сразу. Прости за это.       Эва погладила его по щеке, намекая: не извиняйся, я не сердита. Её мало заботила чужая молва, она и будучи без гроша за душой за языком никогда не следила, собирая на голову беды, а уж с Аменом за плечом и подавно не обращала внимание на косой взгляд. Кто в здравом уме полезет про женщину эпистата слухи выдумывать?       Амен так и не задал вопрос, нисколько не сомневаясь в своём превосходстве, в том, что Эва согласна — будто после всего пережитого она могла отказать.       Они стали супругами официально, и Эва ловила прямой, полный любви и искренней верности взгляд, беззвучно шевеля губами, про себя повторяя: мой мужчина, мой муж.       Эва не сделала ни единого шага от порога до спальни; когда вернулись из храма, Амен подхватил её на руки и пронёс до постели, целуя открытые шею и плечи. Ощущая на себе его силу, с какой лёгкостью Амен держал её, Эва заводилась под давлением его страсти, множества поцелуев, и между ног нарастало приятное вожделение.       Амен уложил её, не прекращая вдумчивых поцелуев, от которых туманился разум. Он скользнул широкой ладонью под ткань одежды, горячо сжав бедро, и хмыкнул:       — Первая брачная ночь?       Он ещё не раздел её, только слегка приподнял подол платья, но Эва уже вся извелась, ожидая сладкую ласку. Немного смущаясь, она рассматривала Амена, любуясь, будто впервые увидела: широкие плечи, огромные мускулистые руки, мужественный силуэт, какой он красивый… Супруг. Эву вдруг затопило от осознания — это её мужчина, только её, навсегда: желанный, сильный, выносливый, самый лучший. Её муж.       Эва мягко положила ладонь на его грудь и подтолкнула в сторону. Податливый, всегда в момент близости чуткий, послушный её желаниям, Амен отодвинулся, предоставляя пространство, и Эва развернула его на спину, седлая сверху.       Амен не возразил ей, но посмотрел так, что Эва мигом ощутила желание оправдаться:       — Хочу сегодня так…       Она опустилась к его шее, принимаясь покрывать быстрыми лёгкими поцелуями нежную кожу, и прошептала:       — Ты заслужил…       — Не знал, что сражаюсь за твою ласку.       Его большие ладони оказались на её ягодицах, удерживая, чтобы не соскальзывала; сильные руки подталкивали, вынуждая тереться. Амен был твёрд, предельно заведён и коротко постанывал от движений бёдрами. Эва не знала, как можно получить удовольствие, сколькими способами, но ей казалось, что, если Амен продолжит так делать, её просто затопит желанием. Он жадно на неё посмотрел:       — Хочу попробовать тебя.       Она не сдержала жалобный стон и тут же стянула через голову платье, освобождая себя для его взгляда. Короткими рывками она передвинулась к голове и, придерживаемая его руками, опустилась на лицо. Раскрыв рот, Амен совершил жадное движение языком, заставляя её содрогнуться от удовольствия.       Он целовал между ног, втягивая в рот интимные губы, интенсивно посасывал и ласкал, угождая каждым движением, приподнимал и опускал бёдра, чтобы Эва насаживалась на его язык, и своим вниманием, нежностью, чувственной лаской довёл её до наслаждения.       Подрагивая, Эва всхлипнула его имя и обессиленно опустилась рядом. Он позволил ей отдышаться, но не прекращал трогать, гладить и целовать, и, когда Эва достаточно отдохнула, обнажился, лёг сверху и аккуратно толкнулся, проникая в неё целиком.       Истекающая, влажная после оргазма, она хорошо принимала его большой член, широко распахнув бёдра, потому что Амен и сам невероятно широкий, придавливал своим весом, приятно вжимая в постель. Он горячо целовал её, был на ней, в ней… Эва обнимала плечи, гладила шею, ласково тихо постанывая от глубоких решительных толчков, от ощущения широкого твёрдого члена между ног, от силы, выносливости, нрава своего мужчины.       Протиснув ладонь меж телами, Эва прикасалась к себе, и Амен, почувствовав это, задвигался с большим усердием. Она всхлипнула, ощущая нарастающее между ног удовольствие и напряглась, с продолжительным стоном пережидая восторг. Амен замер на короткое время, и как только Эва перестала дрожать, вознамерился из неё выйти, но она оплела его крепче руками, сжимая в себе. В его голосе расслышала предупреждение:       — Эва…       Но только вплотную прижалась, прошептав:       — Останься внутри.       Не сопротивляясь, Амен снова задвигался, сильно и беспощадно, и через несколько глубоких толчков содрогнулся.       Он лёг сбоку, притягивая в объятия; между ног, внутри, Эва всё ещё ощущала жар его удовольствия и спросила:       — Я забеременею?       Он молчал целое мгновение, и Эва, кажется, даже задержала дыхание, ожидая ответа. Амен развернулся к ней с серьёзным видом:       — Ты бы хотела?       Эва вдруг поняла, что — да, она бы очень хотела, и потому нерешительно кивнула, не уверенная, желает ли Амен ребёнка, но он положил ладонь ей на живот и с нежностью погладил.       — Тогда — забеременеешь.       Эва будто переменилась, хотя ничего для этого не делала, но Амен, окидывая её долгим изучающим взглядом, оставался довольным, а Тизиан как-то сказал:       — Ты вся сияешь.       Наверное, она и правда светилась, источая сияние, как луна или звёзды, потому что, представляя себе их с Аменом ребёнка, не могла сдержать широкой счастливой улыбки. Амен предупредил её, что сразу может не получиться, переживая, чтобы Эва не расстраивалась, каждый месяц встречая свой женский цикл и понимая — она не зачала.       Сперва Эву не задевала неприятная новость, ей не на что было жаловаться, при жизни в роскоши, под заботой любимого мужа, но почти все женщины, с которыми она познакомилась в столице, давно стали матерями. Эва думала, что никогда не захочет ребёнка, не сможет подарить жизнь несчастному существу, обрекая его на страдание, как когда-то сделала её мать, но смотрела на своих новых подруг, их детей, и верила, что с Аменом такое возможно.       Когда Герса сообщила, что они с Тизианом скоро станут родителями, Эва заплакала, не удержав в себе чувства. Она была рада за Герсу, но жалела себя: почему у неё ничего не выходит? Амен не подавал вида, что расстраивается. Стойкий, надежный — её любовь и опора, но Эва видела, как он загорелся идеей стать отцом и преданно ждал, когда она сможет зачать.       Следы слёз исчезли с лица, когда Амен вернулся, но он без труда распознал, что она плакала. Той ночью он был особенно нежен, оставляя долгие чувственные поцелуи на интимных губах, утешая её, и Эва испытывала оргазм от его языка, пальцев и члена, заласканная своим мужчиной.       Она прижималась к его горячему боку, несчастная, и корила себя за печаль, ведь разве можно горевать в её положении? Но вокруг все словно были счастливее во сто крат, и лишь Эва страдала. Она всхлипнула:       — Раньше я злилась, когда кто-то в храме из богатых семей при мне жаловался. Думала, какое несчастье может случиться у того, кто жил только в достатке?       Амен сжал её плечи, оставляя ласковый поцелуй:       — Мы справимся, моя любимая неферут.       Когда очередной цикл не начался ни на второй, ни на третий день, Эва встречала Амена взволнованной смущённой улыбкой. Неспособная оформить мысль в слова она только непроизвольно коснулась своего живота, и Амен всё понял: накрыл её ладони своими и с благодарностью поцеловал.       Эва боялась поверить, но лекари подтвердили беременность: весть, что эпистат ждёт наследника разошлась по столице быстрее, чем Эва вернулась домой, и каждый, кто хоть сколько-то её знал, стремился поздравить.       Она подолгу любовалась собой перед зеркалом, каждый день проверяя живот — хотя до его роста ещё далеко, и чувствовала себя окрылённой. Безмерно счастливая, Эва готовилась к материнству, ощущая поддержку от Амена. Их ребёнок никогда не почувствует себя одиноким или ненужным, она будет лучшим родителем, чем её мать, и Амен будет рядом.       К пятому месяцу живот лишь слегка увеличился, но незаметно, и Эва заволновалась — должно ли так быть? Её иногда беспокоили боли, но Герса, чей срок родов почти подошёл, рассказывала, что такое бывает, и Эва старалась себя успокоить, чтобы лишний раз никого не тревожить.       Натягивая ткань сорочки, Эва расположилась к зеркалу боком и всё пыталась разглядеть хоть какую-то выпуклость, только — тщетно. Вздохнула:       — Словно и нет никого внутри.       Амен подошёл сзади, надежно окутывая собой, и прошептал:       — Потому что ты сама маленькая.       Она пробормотала:       — Но ты-то — большой. Разве не должен твой сын быть большим?       Внизу живота Эва ощутила внезапную боль и резко выдохнула, прикладывая к этому месту ладонь. В зеркале отразилось хмурое лицо Амена:       — Болит?       Она отмахнулась:       — Не стоило на ночь переедать. Теперь вместо сна мучиться буду.       Обычно ласковая, этой ночью Эва сразу от него отодвинулась, должно быть, и правда нехорошо себя ощущала — решил Амен. Она будто совсем не носила ребёнка, не жаловалась на самочувствие, не теряла аппетит, не капризничала, только перестала терпеть духоту и ночами просила Амена больше близко не прижиматься.       Почти наступило утро, когда через сон, тревожный и неглубокий, прорвался болезненный плач. Будто готовый, Амен вскочил, безошибочно определяя источник громкого звука: Эва всхлипывала во сне. Едва он дотронулся до плеча, чтобы её пробудить, она и сама проснулась — вся в слезах, с мучительным криком, держась за живот. На её сорочке и простынях темнела кровь; не помня себя, Амен, будто лишённый ума, велел страже немедленно привести лекарей и дожидался их, стараясь Эву утешить.       Эва дрожала в объятиях, плакала, не прекращая, и Амен едва смог от неё отодвинуться, когда явились лекари для осмотра. Со слов Эвы боль очень скоро прошла, но от шока и ужаса она продолжала дрожать — ей дали снотворный отвар. Амену сообщили: она потеряла ребёнка. Отмывая руки от крови, один из врачей произнёс:       — Такое случается при первой беременности.       Он заменил постель и Эву переодел, чтобы она не проснулась в крови, но сам до рассвета не сомкнул глаз, блуждая по дому, словно бестелесый дух: он ничего, совсем ничего не мог сделать. Привыкший всё держать под контролем, проявлять осторожность, избегая неприятных последствий, Амен над многим в жизни имел власть, но здесь оказался совершенно бессилен.       Эва спала до полудня, и даже проснувшись, не встала с постели до самого вечера. Амен не сообщил о потере ребёнка, но это не требовалось: она и сама понимала, что с ней случилось. Он вошёл в спальню, держа в руке миску с дыней и виноградом:       — Эва, тебе нужно поесть. Хоть что-то.       Она не стала сопротивляться, но не проронила ни слова и не смотрела в глаза. По ночам Эва плакала, наверное, думая, что Амен спит и не слышит, и с каждым её рыданием его живое сердце кровило сильней. Способный на всё эпистат оказался совершенно беспомощен перед недугом возлюбленной женщины.       Эва никогда не произносила этого вслух, но Амен видел в её лице и движениях стойкую мысль: она винила себя. Думала, что потеряла сына, потому что была черномагом, но душа её была горяча; горячей чем у многих людей, не имеющих отношение к магии, просто она была слишком слаба для ребёнка.       Её плечи подрагивали от беззвучных рыданий, и Амен, уставший от неумения её успокоить, тесно придвинулся к Эве, прижимая к груди. Она замерла ненадолго, испуганная внезапным порывом, но следом развернулась лицом к нему и вжалась со всей силы, так что Амен сам себя обругал: откуда взял, что она должна пережить самостоятельно такую беду? Почему решил, что ей была бы неприятна с ним близость после потери ребёнка? Он сам успокаивался, вдыхая её свежий яблочный аромат, поглаживая спину и волосы, и шептал слова утешения, пока она не уснула.       Когда родила Герса, Эва стала совсем безмятежной, будто отвлеклась от горя или на самом деле его пережив — она любила возиться с младенцем, казалось, по-настоящему увлеклась и искренне улыбалась. Амен знал, что она хотела стать матерью.       Полгода спустя она к нему подошла:       — Я смогу зачать?       Амен не должен был давать ей надежду, не имел права так отвечать, но он верил в их счастье:       — У нас будет ребёнок.       Лекари наказали есть больше мяса и фруктов, и подсунули снадобий для укрепления тела, но Эва всё не могла забеременеть и с каждым днём становилась всё тише и незаметнее, будто росток, ненабравшийся достаточно сил, склонялся к земле под воздействием беспощадной стихии.       Амен старался быть понимающим, терпеливым партнёром, но между ними давно не было близости по любви, без мысли о зачатии, и в конце концов это ему надоело. Он отпустил слуг из дома раньше полудня и нашёл Эву в саду — занятие, которым он с ней поделился, пришлось по душе. Амен подхватил её на руки, занося в дом; слегка посмеивалась, Эва ласково касалась шеи и плеч и сквозь улыбку шептала:       — Что делаешь?       Он зашёл с Эвой в купальню и отпустил:       — Хочу уделить внимание своей жене.       Амен помог ей раздеться, и когда Эва предстала совершенно нагой, долго не мог оторвать взгляда от её прекрасного тела. Приблизившись, он коснулся горячей ладонью бедра и провёл вверх по изящным изгибам, чтобы обхватить упругую грудь. Приподнимая, Амен сам наклонился и влажно поцеловал отвердевший сосок, но стоило Эве вздохнуть и попытаться прижаться, как он прекратил.       В её голос просочилась обида:       — Разве ты не сказал, что уделишь мне внимание?       Амен забрался в воду и призывно похлопал по краю купальни, приглашая Эву к себе. Едва она вошла, притянул ближе и разместил между ног, обхватывая руками поперёк живота и груди.       Он задумал действовать медленно, постепенно её расслабляя, гладить, ласкать, покрывая поцелуями шею и плечи, но столкнулся с жестокой реальностью, в которой его молодая жена была сексуальна и соблазнительна в своей покорности, и Амен моментально завёлся. Властным движением он раздвинул широко её бёдра, накрывая ладонью интимные губы, и другой рукой сдавил грудь.       Амен массировал круговыми движениями влажные складки, не проникая, не усиливая напор, зная, что под водой интенсивная ласка может стать для неё неприятной. Между пальцев зажимал соски, сминая мягкую грудь, и совершенно терял голову от того, как Эва отдавалась его страсти, ёрзала, приподнимаясь, стараясь тереться о его настойчивую ладонь между ног, и поясницей задевала твёрдый от желания член.       Она всхлипнула, должно быть, очень близкая к удовольствию:       — Амен!       Он давно выучил, какие ласки ей приятнее, и захотел сейчас для неё постараться. Отвлекаясь от груди, приподнимая лицо за подбородок, Амен повернул Эву к себе и впился глубоким несдержанным поцелуем. Между ног сдавил интимные губы, потёр, проводя по складкам ладонью, остановился в чувствительном месте и надавил двумя пальцами, лаская по кругу с чуть большим усердием. Эва вся выгибалась от нарастающего удовольствия, никак не могла успокоиться, и Амен не прекращал гладить, пока она не издала сдавленный восторженный стон.       Расслабившись, она развернулась, совсем не уставшая, полная юной энергией.       — Хочу тебе тоже сделать приятно.       Он донёс её до спальни, влажную, разомлевшую, и уложил на постель, налегая сверху, сразу целуя грудь. Эва придержала за плечи:       — Я говорила о другом.       Он тихо хмыкнул:       — Сегодня я доставляю тебе удовольствие.       Она всё ещё желала его, была возбуждённой, податливой, мягкой, покорной… Амен склонился над её бёдрами, целуя низ живота, и Эва сразу развела ноги шире, приглашая, приветствуя. Истекала соком после оргазма, и Амен лизал, широко проводя языком по интимным губам, глотал её смазку, и снова опускался для поцелуя.       Раздвигая складки, вылизывал посередине, пил, целовал, слушая её интенсивные стоны, приподнимая за бёдра, поощряя насаживаться на язык, и таким образом скоро довёл Эву до второго оргазма.       Амен сам изводился от возбуждения, от желания в ней оказаться, её полюбить, но продолжал целовать между ног, уже не так сильно, не мучая её напористым вниманием, а просто из удовольствия её вот так ласкать. Когда дрожь прекратилась, Эва потянула его на себя, сама направила внутрь член и надавила ногой на бедро.       Всегда тесная, маленькая… Амен восторгался тем, как её заполнял, двигался плавно и нежно, не грубо, каждый толчок был только для её наслаждения, каждым движением он напоминал, как приятна их близость. Мысль о зачатии, постоянные неудачи словно вытеснили всё удовольствие, и Амен снова показывал, как восхитительно с ним заниматься любовью.       Он толкался в неё, каждым движением проникал глубоко, двигался долго и изнурительно, не прекращая её целовать, и оба они совершенно устали. Предчувствуя удовольствие, Амен увеличил свой натиск, толкаясь сильнее, пальцами приласкал между ног. Эва вцепилась в плечи и жалобно застонала, сжимая его член, и Амен достиг своего удовольствия вместе с ней, надолго оставаясь внутри.       Утром Эва показалась очень взволнованной, сама не своя. Пожаловавшись на самочувствие, она осталась в постели до вечера, не проглотив за день ни кусочка, и когда отказалась от ужина, Амен предложил позвать лекарей.       — Нет!       Встретив категоричный ответ, Амен лёг рядом, мягко привлекая к себе и ласковым голосом заговорил:       — Я волнуюсь. Уверена, что не нужен лекарь?       Эва помолчала немного, а следом призналась:       — Не хотела тебе говорить, потому что… не была уверена. Хотела убедиться.       Она вздохнула:       — У меня не было цикла в том месяце, и сегодня тоже не наступил.       Амен понял её без лишних вопросов, ощущая как сердце сжимается от болезненной нежности к Эве, но её напряжение не позволило ему ярко выразить радость. Она очевидно боялась потери ребёнка и не хотела надеяться… Он коротко поцеловал её в лоб:       — Тебе понадобится лекарь.       — Не хочу, чтобы кто-то узнал… Пожалуйста, пусть только Ливий за мной смотрит.       Он не разделял опасений, но она, кажется, правда боялась огласки, и Амен согласился на любое условие, только бы Эва оставалась спокойна.       Вторая беременность протекала иначе: Эва подолгу лежала в постели, первое время страдала отсутствием аппетита, мучилась от недомоганий, и Амен не знал, как ей помочь. К шестому месяцу у неё вырос живот, и это немного её успокоило. К тому же вернулась энергия и аппетит, и Ливий, следивший за Эвой, выразил смелую мысль, что всё пройдёт хорошо.       Напряжение отпустило Амена, когда приблизился срок рождения: он присутствовал при родах, поддерживая, отвлекая от боли и заставляя сосредоточиться на себе, и первым взял дочь. Его руки дрожали.       Полюбовавшись младенцем, хрупким маленьким существом, продолжением их величайшей любви, он посмотрел на Эву, испытывая сильное чувство, и увидел в её желтых прекрасных глазах его отражение.