"Брендивайн"

      11 сентября 1777 года

09:30

      В разгар сражения, когда воздух был наполнен оглушительным грохотом орудий и едким пороховым дымом, царила полная неразбериха. Пугаясь громких звуков, лошади нервно метались, вставая на дыбы, стремясь сбросить седоков и устремиться в более безопасное место. Поле, которое еще несколько часов назад было устлано полевыми цветами, сейчас представляло собой вытоптанную пустошь, израненную воронками от пушечных ядер. Некогда зеленая трава была обагрена кровью сотен людей, убитых или раненных.       Лафайет, находясь подле Вашингтона на возвышенности, с поджатыми губами напряженно вглядывался в гущу битвы, чуть заметно подрагивая от нетерпения. Будь его воля, он бы уже давно ринулся на помощь патриотам, чтобы доказать свою преданность этой армии. Но нельзя. Его Превосходительство такого самовольного жеста не оценит.       Маркиз всегда, с самого раннего детства, когда ему сообщили печальную весть о смерти отца на поле сражения, мечтал стать военным. В Шаваньяке, не раз он представлял себя рыцарем, идя в бой против воображаемых противников. Не удивительно, что в возрасте тринадцати лет он связал себя с военной жизнью, зачисленный во вторую роту Королевских мушкетеров. Теперь, находясь непосредственно на поле сражение, его мечта осуществилась. Теперь не было призрачных врагов — они были там, внизу, совершенно реальные. За дымом артиллерийских орудий их было слабо видно, но было слышно. И стоило лишь спуститься с холма, чтобы оказаться в гуще событий. Если бы только Его Превосходительство передумал!..                     

***

9 сентября 1777 года

             Дверь в кабинет генерала Вашингтона открылась после непродолжительного стука с легким скрипом, впуская Жильбера, почтительно склонившего голову.       — Ваше Превосходительство, сэр, — голос прозвучал пусть и тихо, но твердо и уверенно, даже французский акцент стал слабее.       — Маркиз?.. Чем обязан в столь… поздний час? — Вашингтон взглянул на карманные часы, что лежали на краю стола в окружении сотни бумаг. Половина первого ночи — не самое удачное время для визитов. Что ж, видимо, вопрос у француза был более чем срочный.       — Mon général… Сэр, прошу меня простить за беспокойство в такой час. Я лишь увидел свет и отметил, что вы еще не ушли отдыхать. И я подумал, что быть вам компанией… Вернее… Как же это будет… Составить вам компанию, да. Составить вам компанию будет хорошей идеей, — маркиз смотрел куда угодно, но не на генерала, отчего его отвлеченные речи шли вразрез с его состоянием, что не преминул отметить Джордж.       — Сражение уже совсем скоро, сейчас не до сна. Нужно закончить еще несколько писем, которые требуют моего внимания. Почему же вы не в постели? — генерал отложил перо, чуть дружелюбно улыбаясь маркизу. Что ж, если тому была нужна отвлеченная беседа, прежде чем прозвучит мучающий мальчика вопрос, Джордж подыграет. А уж то, что маркиз пришел не просто так, было не очевидно разве что слепому.       — Мне не хочется спать. На самом деле, мне нужно поговорить с вами, если позволите, — Лафайет наконец взглянул на генерала, отмечая невольно явную расположенность генерала к его визиту. Признаться, ему весьма льстил тот факт, что Вашингтон благоволил ему и дарил такие ценные дружеские моменты, которые генерал не с каждым разделял.       Его Превосходительство жестом предложил сесть ночному посетителю, убирая незаконченное письмо в стол, чтобы сосредоточить все свое внимание на молодом человеке, сигнализируя, что готов внимательно выслушать любые переживания. Лафайет осел на самый край кресла и сложил руки в замок, чтобы скрыть легкую дрожь в пальцах.       — Mon général, я хотел бы вновь поднять наш старый разговор… Вы запретили мне участвовать в предстоящем сражении, — осторожно начал маркиз, старательно подбирая слова, чтобы не вызвать неудовольствие своего генерала. Однако, это не особо помогло, когда он заметил в глазах генерала тень раздражения, поэтому он поспешил продолжить. — Прошу вас! Я приехал сюда не для того, чтобы праздно наблюдать за происходящим со стороны! В конце концов, как я буду выглядеть в глазах других офицеров? Генерал-майор, который и сражения не видел? Как на меня будут смотреть солдаты? Я приехал сражаться, сэр, дайте мне эту возможность!       Вашингтон прикрыл глаза, сдерживаясь. Он обязан быть спокоен и рассудителен, должен быть стойким. Лоуренс, его брат, никогда не позволял себе вспыльчивости, и он не позволит себе.       — Мой дорогой маркиз, мы уже обсуждали это, вы правильно отметили, — голос зазвучал тихо и доверительно, чтобы попытаться добиться понимания Жильбера. — И мое решение не изменилось за эти несколько дней. Подождите, и слава настигнет вас. Не спешите лезть в бой, отчаянно выискивая славу или смерть. Умереть легко — выжить куда труднее. Как я смогу посмотреть в глаза вашей драгоценной супруге, если с вами случится беда?.. Нет, прошу, не перебивайте меня. Я понимаю, что она осознает, где вы и что может произойти. Но мне вы пока нужны в тылу, понимаете?       Жильбер, что было открыл рот, чтобы протестовать, снова закрыл его, опуская глаза. Это было бесполезно — умолять генерала. Решение, видимо, было окончательным в голове генерала и не подлежало каким-либо обжалованиям.       — Лафайет, вы не самое последнее лицо в этой армии отныне. Вы представитель французской стороны. Простите, что говорю вам это, но ситуация складывается так, что вы можете повлиять на своих соотечественников, чтобы они оказали нам поддержку против Британии. Случись с вами беда, и мы лишимся этого шанса.       — Я ведь не единственный француз здесь, — возразил маркиз, растратив весь свой пыл.       — Да, это так. Но никто из них не получил от Конгресса назначение на должность генерал-майора. Особенно в девятнадцать лет, — мягкая отеческая улыбка тронула губы Вашингтона. — Никто из них не попал в мой штаб, находясь непосредственно в центре событий. Вы думаете, что я пренебрегаю вами и вашими талантами, но это отнюдь не так. Я прекрасно осознаю ваш потенциал и потому стараюсь оберегать вас от сражений. Битва уже близка, и, раз уж вы так нетерпеливы, а я столь категоричен, я хочу предложить компромисс: если на поле битвы сложится ситуация, когда мне понадобятся все резервы, я не буду препятствовать вашему участию. Вас устроит подобный расклад?       «Французы очень обидчивы, любое неправильное слово может их оскорбить, особенно аристократов. Нужно быть дважды, трижды дипломатичным, чтобы не потерять их лояльности» — подобные мысли проскальзывали в голове Джорджа не раз. Он не любил французов еще со времен Семилетней войны. Но сейчас, когда у них общий враг, стоило заткнуть голос уязвленной много лет назад гордости. Впрочем, по какой-то неведомой причине, маркиз Лафайет изначально не являлся объектом скептичного отношения генерала Вашингтона и выделялся среди остальных представителей Франции.       Маркиз молчал довольно долго. То ли взвешивал все «за» и «против», то ли судорожно переводил слова генерала в своей голове, чтобы понять весь смысл сказанного, как подумалось Вашингтону. Но, наконец, легкая, застенчивая улыбка коснулась губ Жильбера, а глаза вновь вспыхнули энтузиазмом.       — Подобное соглашение меня полностью устраивает, mon général, — склонил в благодарности голову молодой человек.       — Чудесно. В таком случае, сейчас, как ваш генерал, я приказываю вам отправиться отдыхать и набираться сил.       Жильбер, полностью успокоенный словами генерала, без промедления поднялся со своего места и поклонился, поправляя синий мундир.       — Доброй ночи, сэр.       — Доброй ночи, генерал-майор.                     

***

             

11 сентября 1777 года

11:00-12:00

             В долине реки Брендивайн царил хаос с самого начала, уже предсказывая патриотам исход битвы. Сражение началось около шести утра в дымке утреннего тумана, когда британцы численностью около пяти тысяч человек под командованием генерала Книпхаузена подошли к Чаддс-Форд и перешли его. Закрепившись за своей позицией, британцы более не предпринимали никаких наступательных действий, как предполагал Вашингтон ранее. Лишь артиллерийские орудия с обеих сторон пытались выбить друг друга со своих позиций. Около одиннадцати утра, когда солнце стремилось к зениту и своим жаром добавило дискомфорта солдатам, на позицию, где ожидал Вашингтон с другими офицерами, приблизился всадник, адъютант генерала Салливана майор Джон Юстас. Быстро и чуть небрежно отдав честь, он доложил:       — Ваше Превосходительство, сэр. Британцы пытаются взять нас в кольцо. Корпус генерала Корнуоллиса был замечен на севере. Генерал Салливан полагает, что красные мундиры планируют взять нас в кольцо.       Вашингтон перевел на майора взгляд, напряженно размышляя. Со стороны генерала Хау было рискованно разделять армию и совершать подобный маневр.       — Какова численность замеченного корпуса? — спросил он наконец, сжимая поводья своего верного Нельсона одной рукой, второй безмолвно подзывая к себе генерала Нокса для обсуждения этого сообщения.       — Трудно сказать, они продвигаются через лес, сэр, скрытые деревьями.       Лафайет осторожно подъехал ближе, чтобы слышать разговор, не вмешиваясь, однако. Если данная информация от разведчиков была верна, патриоты рисковали попасть в кольцо и тогда исход битвы будет весьма неприглядным. После короткого совещания с Ноксом, Вашингтон взглянул на Юстаса и чуть повел плечами. Взгляд его снова обратился вниз, к месту сражения.       — Не думаю, что Хау если и разделил армию, то отряд будет многочисленным. Полагаю, это обманный маневр. Отправляйтесь обратно к генералу Салливану и продолжайте наблюдать. Вольно.       Было видно, что майор желает возразить, но не осмелился. Коротко кивнув, он развернул своего скакуна и на всех порах помчался обратно к позициям Салливана.       — Натаниэль! Пусть ваши люди начинают атаку на центр, — отдал короткий приказ Вашингтон, решив, что медлить более нельзя и стоит переходить к наступлению.       Пора было закончить это бессмысленное топтание на одном месте.                     

***

      

6 сентября 1777 года

             

«Лагерь около Уилмингтона, 6 сентября 1777

      Моя драгоценная Адриенна, я стараюсь писать Вам каждый раз, когда у меня выдается свободное время. Надеюсь, через пару месяцев Вы получите целую стопку моих писем, в которых Вы найдете сотню признаний в любви и рассуждений о моем пребывании на другом конце света.       Как я уже писал ранее, Америка в одночасье покорила мое сердце. Нигде во Франции Вы не найдете столь приветливых и отзывчивых людей, как здесь. В каждом городе, в котором я бывал, меня принимали исключительно радушно. Простота манер, доброта сердца, любовь к стране и свободе встречаются здесь повсеместно. Возможно, Вы решите, что здесь, чувствуя симпатии жителей, чувствуя себя совершенно легко в этом новом месте, я счастлив, но Вы ошибетесь. Как я могу быть счастлив в полной мере, когда Вас нет со мной, моя любовь? Не проходит и дня, чтобы я не спросил себя: простили ли Вы мне мой отъезд? Любите ли Вы еще? И сердце непременно хочет верить, что ответ на эти вопросы всегда положительный.       Давайте же поговорим о более важных вещах, которые терзают меня с самого моего приезда сюда: о Вас, о моей милой Генриетте и ее брате или сестре. Могу ли я уже второй раз назвать себя самым счастливым человеком на земле или мне еще стоит подождать? К какому бы полу ни принадлежал наш новорожденный ребенок, я приму его с безграничной радостью. Признаться честно, мои родительские чувства стали сильнее, чем когда-либо, здесь, за тысячи миль от Вас. Расцелуйте нашу маленькую жемчужину тысячу раз за меня, рассказывайте ей обо мне, чтобы она не забывала.       Что касается моей судьбы, Вам не стоит переживать. Военная кампания открыта, но важных сражений нет, хотя и близятся. Но не спешите переживать, моя милая жена! Ваш муж будет осторожен и вернется к Вам в полном здравии, как только такая возможность появится.       Здесь я успел приобрести новых друзей, о которых я не могу слишком подробно рассказать в письмах во избежание утечки информации, если мое письмо попадет не в те руки. Скажу одно: эти люди очень помогают мне адаптироваться к новым реалиям моей жизни, а также нередко помогают с изучением языка, в котором я, буду откровенным, продвинулся весьма неплохо. Порой я совершаю оговорки или не совсем понимаю истинный смысл слов, но, уверен, что смогу преодолеть эти неудобства и стану самым настоящим американцем. Когда эта война закончится нашей победой, я непременно привезу Вас сюда, милая Адриенна, с нашими детьми, и вы полюбите эти края столь же сильно, как люблю их я.       Передавайте мои самые пламенные комплименты нашим друзьям, которых Вы будете иметь удовольствие видеть в нашем доме. Мое нежное сыновье почтение господину и госпоже Ноай, а также тысячи теплых пожеланий вашим милым сестрам!       Прощайте, моя драгоценная возлюбленная. Мне необходимо остановиться из-за нехватки времени и бумаги, и, если я не повторил десять тысяч раз, что люблю, то это не от недостатка любви, а от надежды, что и так убедил Вас в этом. Прощайте, моя милая Адриенна, я люблю Вас больше, чем когда-либо.              

Навечно преданный Вам, Жильбер.»

             Отложив перо, Жильбер бегло просмотрел написанное письмо с легкой улыбкой. Адриенна была его светлым лучом в мрачном мире Парижа. Очаровательная, совершенно открытая и чистая душой, она была отдушиной после пребывания в Версале, где Жильбера окружали одни сплетники и интриганы. Она всегда находила правильные слова, чтобы поддержать. Оттого еще хуже было осознавать, как он поступил с ней, уехав из страны, не попрощавшись должным образом. Каждое письмо его содержало тысячу извинений и сожалений, но… Иначе он не мог. Не мог находиться в стороне от событий, разделяя всем сердцем интересы американцев. Смогла ли она простить? Продолжает ли любить так же сильно, как прежде?..       Мысли бы продолжили съедать его изнутри, если бы не раздался деликатный стук в дверь и не вошел его адъютант, Жима.       — Général Lafayette, vous êtes attendu au dîner, — отрапортовал тот, заставив Жильбера взглянуть на часы. Merde, он совершенно забыл о времени и теперь опаздывал к традиционному ужину в кругу военной семьи.       — Merci, Gimat, j'arrive, [1]— запечатав письмо, Лафайет поднялся из-за стола, застегивая жилет на все пуговицы и подхватывая со спинки кресла мундир, на ходу надевая его. В спешке он не заметил подозрительной хитрой улыбки помощника, который явно был в предвкушении чего-то интересного.       Спустившись по ступеням вниз, Лафайет отметил, что не слышит звуков приборов в столовой. Отлично, значит, он не слишком запозднился. Однако, все было гораздо сложнее. Войдя в столовую, он обнаружил, что все стоят в стороне от стола и тепло улыбаются, как только увидели его. Вашингтон, возвышаясь над остальными, выступил вперед.       — А вот и наш генерал Лафайет. Кажется, вы решили сегодня лишить нас удовольствия поздравить вас с днем рождения, поэтому я послал за вами господина Жима, — легкий смешок вырвался из его груди, заметив ошеломленный взгляд маркиза. Тот и не предполагал, что его поздравят. Он не говорил никому, не дал и намека на сегодняшнее важное для него событие!.. Ах да. Проговорился в разговоре с Вашингтоном ночью в фермерском доме.       — Я… писал письмо супруге и забыл о времени… Право, это лишнее, — смущенно заметил Жильбер, но лицо его явно выдавало юношескую радость от того, что он может разделить этот день со своими друзьями.       — Не лишнее. У нас существует традиция: каждый праздник мы отмечаем все вместе. Вы еще привыкнете, друг мой, — усмехнувшись, заметил Гамильтон, подходя к Лафайету и вручая небольшой сверток.       Господь всемогущий, они даже подготовили подарки! Да, пусть в военное время это были совсем небольшие презенты, но несли практическую функцию. С тихим смехом принимая эти дары, Жильбер мог бы с уверенностью заявить, что является в данный момент самым счастливым человеком не только в этой комнате, но и во всей армии в целом.       Генерал Вашингтон был последним, кто подошел к маркизу и вручил ему с небольшой заминкой увесистый деревянный кофр. Открыв его, Лафайет обнаружил два кремневых пистолета с изящной деревянной рукоятью с орнаментом из серебряной проволоки.       — Пусть они служат вам верой и правдой, не допуская осечек, дорогой маркиз. С днем рождения, — негромко произнес Вашингтон, следя за реакцией друга на такой подарок.       С благоговением оглядев такой щедрый дар, Жильбер бережно поставил кофр на стол и… быстро заключил генерала в объятия, а после и вовсе целуя того в щеки на французский манер, заставив всех в комнате затаить невольно дыхание. Подобные физические контакты были чужды Его превосходительству, но, видимо, французу было сейчас на это плевать. На щеках стоического Вашингтона проступила краска, но он все же улыбнулся добро, отвечая на объятие легким похлопыванием по плечу маркиза.       — Merci, mon général, merci! Я буду с трепетом хранить ваш подарок, — жарко поблагодарил его Жильбер, не заметив заминки всех присутствующих.       — Что ж… Давайте теперь отметим ваш день, как полагается. К столу, господа. Выпьем за маркиза де Лафайета!                     

***

      

11 сентября 1777 года

17:00

             Жильбер с каким-то невыразимым ужасом глядел на равнину, где происходило сражение. Сведения от Салливана оказались верными и теперь патриоты, раскиданные на несколько миль вдоль реки, оказались зажаты со всех сторон британскими войсками и терпели колоссальные потери под градом выстрелов ружей и пушек. Корпус Корнуоллиса вместе с Хау появился неожиданно с севера, с брода, про который американцам было неизвестно и сразу открыли шквальный огонь. Даже находясь в нескольких милях от того места, Лафайет и остальные услышали этот грохот. Осознавая, что фланг Салливана все больше разваливается, послышался голос Вашингтона — стоический и ровный:       — Генерал Грин, отправляйтесь на помощь генералу Салливану, его фланг под угрозой.       — Так точно, сэр. Стройся! — громыхнул голос Натаниэля, пришпоривая коня и устремляясь с холма вниз.       Лафайет же, воспользовавшись этой ситуацией, не способный более ждать более удачного момента, подъехал к Вашингтону, горящим взором глядя на него.       — Сэр, позвольте мне присоединиться к генералу Грину! Я могу помочь!       Вашингтон даже не взглянул на него. Кажется, он не особо осознал, что к нему подъехал маркиз и что-то спрашивает. Напряженно вглядываясь вдаль, он рассеянно кивнул, давая молчаливое согласие, которого Лафайет и ждал. Быстро, пока главнокомандующий не передумал, молодой генерал устремился следом за Грином на помощь Салливану.       Его время пришло.              Когда он врывается в гущу событий, выхватив из кобуры подаренный Вашингтоном пистолет, Жильбер оказывается в самом эпицентре ада.       Грохот. Выстрелы. Звон. Пронзительные крики. Вся какофония звуков складываются в ужасную симфонию, которая врывается в его разум. Отныне это — реальность. В душе просыпается нечто большее, чем адреналин — это вихрь эмоций, который захватывает с головой. Сейчас глупо было бы сказать, что ему не страшно, но медлить нельзя. В данный момент, каждый шаг, каждое действие — это решение, которое либо приведет его к спасению, либо к смерти. Воссседая на лошади, он находится в выгодном положении, ибо с высоты удобнее видеть происходящее рядом. Поэтому, когда он видит целящегося в него британца, маркиз резко вскидывает пистолет и делает выстрел. Здесь нет времени раздумывать о том, что это грех, что Лафайет сейчас впервые убьет человека. Здесь нет времени на колебания — либо ты, либо тебя. И Жильбер выбрал себя, попадая точно в голову противника. Вдалеке он неразборчиво слышит генерала Грина, который что-то отчаянно кричит ему.       Молодой генерал видит людей, которые падают на землю. Их тела, некогда полные жизни, стремлений и надежд, теперь не больше, чем оболочка, которая скрывается в пыльных потемках. Жнец смерти ходит по полю, собирая свою жатву. Сколько их? Сотни? Тысячи? На рассуждение нет времени. Есть лишь осознание, что здесь ты находишь в мире, где нет места жалости или состраданию. Лафайет слышит громкий стук своего сердца.       В какой-то момент его лошадь спотыкается и падает на землю. Что ж, теперь он с остальными наравне, и нужно быть вдвое осторожнее. Спрятав теперь бесполезный пистолет в кобуру, Лафайет схватил с земли ружье со штыком, оглядываясь вокруг.       — Работайте штыком! Нет времени на перезарядку! — рявкнул он, стараясь перекричать окружающий шум. Высота, с которой были отброшены патриоты, могла стать их погибелью, потому что теперь они были как на ладони у красных мундиров. Кажется, некоторые услышали его и действительно пытались орудовать штыками, но, видимо, не привыкшие к подобному ведению боя, это выглядело лишь как жалкие попытки. Жильбер лишь с досадой отвлеченно подумал о том, что это будет следующим, чему он научит американцев на тренировках.       Ситуация становилась все хуже с каждой минутой. Пробираясь через лежащие на земле тела убитых и раненых, Лафайет с каким-то животным ужасом осознал, что американцы двигаются не в сторону врага, а в сторону леса. В полнейшей панике, неразберихе, патриоты позорно бежали с поля боя, спасаясь из этого адского водоворота смерти. В груди поднималась злость от бессилия и стыда.       — Не смейте отступать! Вернитесь в строй! Мы организованно отступим! Держать строй!!! — его крики были почти неслышны, английские слова перемешивались с французскими. Кажется, его не особо слушали, спасая свои жизни. Зарычав от безысходности, Жильбер выхватил из ножен свою фамильную шпагу, ударяя ею плашмя по оступающим, чтобы привлечь внимание. — Не смейте поворачиваться к ним спиной! Вернуться в строй, вы, трусы! Позор нашей армии! Вернуться в строй и ждать сигнала!       Кажется, эта тактика немного, но начинала работать. Солдаты нехотя, но возвращались на свои позиции, чего и добивался маркиз. Он понимал, что сражение проиграно, что уже было для него личным позором, но если они начнут просто беспорядочно бежать с поля боя… Это будет конец.       Услышав звук барабана, дающий сигнал к отступлению, на глазах маркиза начинают собираться слезы гнева и обиды. Так не должно было быть. Они должны были победить! Он должен был доказать генералу Вашингтону, что он полезен армии!.. Сейчас все надежды рушились в одночасье.       Он остается на месте, дожидаясь, пока его фланг покинет поле боя. Клинок шпаги, как и вся его форма, уже весь залит кровью врагов, когда совсем рядом раздается взрыв и его отбрасывает ударной волной в сторону, заставляя дыхание перехватить. Когда Жильбер открывает глаза, лежа на спине, он успевает увидеть британца, который замахнулся на него штыком, и, не думая, перехватывает рукоять шпаги удобнее и дергает руку вверх. Гибкий клинок вонзается в тело противника, когда на него давят, пытаясь отвести, и раздается жалобный лязг. Клинок, оставшись в теле, переламывается пополам, оставив в руках маркиза теперь бесполезный обломок фамильной драгоценности.       «Невелика цена за спасенную жизнь» — проносится в голове, когда Жильбер резко поднимается с земли и быстро устремляется за последними солдатами, покидая поле боя.       Сражение подошло к концу и они проиграли.                     

***

      

11 сентября 1777 года

18:00

      Напряжение и адреналин все еще присутствуют в теле Жильбера, когда к нему, идущему с остальными, подъезжает заметно взволнованный Грин, заметив приметный парик маркиза в толпе.       — Изрядно вы заставили меня поволноваться, маркиз… Где ваша лошадь? — спросил он, натягивая поводья.       — Убита, генерал.       Спустя несколько минут Лафайету предоставили лошадь и он вскочил в седло, поморщившись от внезапного дискомфорта в ноге, что не ускользнуло от старшего генерала.       — Что такое? Вы ранены?       — Нет, наверное, я просто ушибся, когда упал, — устало отвечает он, опуская глаза на больную ногу и с удивлением замечает, что его некогда белые брюки порваны и покрыты кровью. Кровь течет и из ботинка. — Mon Dieu, меня подстрелили… Я даже не заметил…       — Черт. Нужно перевязать, иначе вы потеряете много крови. Сейчас, — Грин махает куда-то в сторону и к ним подъезжает Жима, которого Лафайет потерял из виду еще в самом начале сражения. По его лицу видно радость от осознания, что маркиз Лафайет не стал жертвой британцев. По просьбе Грина он быстро развязывает свой шейный платок, чтобы тот служил повязкой. Осторожно он пропускает ткань под ногой маркиза и крепко затягивает ее, заставляя раненого тихо шипеть. С каждой минутой адреналин отпускал и боль просачивалась, распространяясь не только по ноге, но и всему телу в целом.       — Мы доедем до Честера примерно через два часа. Постарайтесь быть в сознании, это очень важно, — негромко попросил Жильбера Натаниэль, продолжая ехать рядом, чтобы, в случае чего, поддержать маркиза. — Вы сегодня герой дня. С таким запалом и жаром бросились в битву… Не каждый так героически ведет себя в первое сражение. Более того, вы спасли нас от позорного бегства и помогли организовать солдатам отступление. Вы молодец, генерал-майор.       Слабая улыбка промелькнула на лице Жильбера. Было невероятно приятно услышать эти слова от старшего офицера.       Значит, все было не зря и он сделал все, что мог.              Боль, пронизывающая ногу, ощущается как жгучий огонь, с яркими вспышками, от которых маркиз каждый раз вздрагивает. Каждое движение лошади тревожит ногу, вызывая очередную волну дискомфорта и дурноты. Он крепко сжимает зубы, пытаясь сосредоточиться на словах Грина, на пути, на подсчете солдат, мимо которых они проезжали, но сознание каждый раз спотыкается и судорожно скачет с темы на тему. Кажется, ранение довольно серьезное, потому что импровизированная повязка спустя короткое время пропитывается насквозь кровью и продолжает течь непрекращающимся ручьем. Такими темпами можно просто истечь до смерти. Скорее бы спешиться!..       Веки становятся тяжелыми и держать глаза открытыми становится все труднее. Его пытаются держать в сознании, задавая вопросы, но мозг отказывается думать и ответы получаются заторможенными и не содержащими особого смысла.       Когда они подъезжают к Честеру, в глазах пляшут черные точки, а тело все труднее держать ровно в седле. Быть может, если буквально на пару секунд закрыть глаза, станет легче?..       — Генерал Лафайет! Маркиз, не спать! Это приказ, — сквозь звон в ушах прорывается знакомый голос, заставляющий вздрогнуть и открыть глаза. Кажется, он все же потерял сознание, потому что он сидит на земле, придерживаемый верным Жима с одной стороны и генералом Вашингтоном — с другой. На периферии где-то Лафайет замечает личного врача Его Превосходительства — доктора Кокрана.       — Mon général… — маркиз пытается встать, но сильные руки генерала пригвоздили его к земле.       — Вольно, маркиз, вольно. Постарайтесь быть в сознании, хорошо? Доктор осмотрит вашу рану, — кажется, Лафайет слышит ноты беспокойство в всегда таком ровном голосе Его Превосходительства, отчего в груди становится тепло. Генерал беспокоится о его благополучии.       — Я пытался удержать позиции, сэр…       — Тише, тише. Я знаю, генерал Грин сообщил мне о вашем героизме. Вы молодец, генерал, я горжусь вами. Но сейчас сохраните силы, хорошо? — Вашингтон оборвал его мягко, чуть сжав плечо в поддерживающем жесте. — Доктор, что вы скажете?       — Пуля застряла в ноге. Кажется, задело кость, — нахмурившись, заметил врач вполголоса. Вашингтон сглотнул. — Нужно отнести маркиза в церковь и готовить его к операции.       — Я помогу, — вызвался Гамильтон, подходя к другу, желая хоть немного помочь ему и избавить от лишней боли от необходимости вновь наступать на больную ногу.       Вместе с Жима и одним офицером, они бережно подняли маркиза под руки и понесли в сторону церкви, что сейчас выполняла функцию лазарета. Вашингтон проводил их взглядом, сжав правую руку в кулак, сдерживая дрожь. Ему бы хотелось тоже пойти с ними, поддержать мальчика, но у него были обязательства. В конце концов, раненым был не только маркиз, но и сотни других солдат. Нужно взять себя в руки и заняться своими обязанностями главнокомандующего. Лафайета он навестит позже.                     

***

      

11 сентября 1777 года

22:15

                    Жильбер лежал на столе, который сейчас выступал в роли операционного и с наивным непониманием глядел на всех, кто собрался вокруг. Зачем ему дали горькую, отвратительную жидкость? Почему его друг, Александр, сжав зубы, крепко держит его плечи? Почему его обездвижили и смотрят так…напряженно?       — Господа… Я не ужин. Вы не ешьте меня, ладно? — прошептал он с измученной улыбкой, заставив мужчин чуть расслабиться и добро фыркнуть на его ремарку. Даже находясь на грани болевого шока, маркиз находил силы шутить и подбадривать других.       А после наступили нестерпимые ужас и боль.       Боль. Она пронизывала все существо, как если бы тебя положили на раскаленные угли и присыпали еще и сверху. То, что Жильбер чувствовал до этого мгновение, было просто неприятным покалыванием. Теперь же, когда доктор вмешался в рану, чувства обострились стократно. Каждый стук сердца, каждый вздох вызывали новые волны адской боли. На глазах невольно выступили слезы, а из горла против воли вырвался вопль, который маркиз напрасно пытался подавить. Мышцы все напряглись, он хотел отбрыкнуться, но тяжелые руки товарищей с силой прижали его к твердой поверхности, доставляя только новые страдания. Если эта рана — доказательство его воинской доблести — пусть так. Но почему это должно быть так больно?..       Эта пытка длилась бесконечно. Каждая секунда превращалась в долгие часы ощущения этой страшной боли. Почему Господь не может сжалиться и дать ему покой? Почему он не может потерять сознание, или, в конце концов, умереть, только бы избавиться от этого?! Почему они продолжают мучить его? Какое зло он причинил?..       — Mon Dieu, que ça s'arrête!.. Adrienne, pardonne-moi, mon amour!.. Pourquoi cette torture ne finit-elle pas?! Mon général, aidez-moi!!! [2] — бессвязные мольбы срывались с губ сквозь крики, заставляя Гамильтона, который понимал французское бормотание, успокаивающе шептать другу утешения.       Наконец, доктор вытащил пулю и боль, хоть немного, но притупилась. Сорвав от крика голос, Лафайет обмяк и погрузился в столь желанное спасительное беспамятство, безразличный уже к происходящему вокруг.       — Как я сказал, пуля задела кость по касательной. Осколки я вычищу, но… Не уверен, что маркиз полностью поправится. Вероятнее всего, он будет хромать отныне. Это при самом лучшем раскладе.       Александр зло сжал зубы, выдыхая. Его молодой друг не заслуживал такой участи. Тот так мечтал об этом, и потерять все после первой же битвы?..       — Сообщу генералу, — бросил он грубо, выходя из комнаты, оставляя на оставшихся мужчин помогать врачу сдерживать молодого генерала.       Это будет тяжелый доклад…                     

***

      

12 сентября 1777 года

00:45

             Постепенно везде воцарилась тишина, такая непривычная после дневного грохота и криков. Измотанные солдаты спали, стараясь набраться сил, если завтра утром придется продолжить битву, а раненные под действием лауданума наконец смогли погрузиться в беспокойный сон.       Вашингтон, закончив все отчеты и выслушав доклады, наконец позволил себе пойти проверить своего молодого друга. Слова Гамильтона всколыхнули в генерале волну вины. Ему не стоило отпускать мальчика в бой, он был еще не готов! И вот теперь он здесь, измученный, раненый, без надежды на полное выздоровление. Как можно простить себе такую ошибку?..       Отдельная комната, в которой был размещен Лафайет, как высший офицер, была погружена в полумрак, лишь одна свеча в изголовье освещала больного. Его Превосходительство невольно сглотнул, заметив смертельную бледность маркиза. От потери крови лицо его потеряло всякие краски, а и без того острые скулы проступили еще больше на лице, что, казалось, они порежут тонкую кожу.       — Сэр…       — Вы не спите, друг мой? — Джордж медленно осел на стул и обнадеживающе улыбнулся мальчику, что с болезненным блеском в глазах смотрел на своего кумира. — Боль все так же сильна?       — С вашим приходом мне стало лучше, — прошептал Жильбер, силясь выжать из себя улыбку. Под действием лауданума ему действительно стало несколько легче переносить болезненные ощущения.       - Вы сегодня отлично показали себя. Но цена за мужество слишком высока для столь юного молодого человека... Через час вас, как и остальных, перевезут в Филадельфию, где окажут помощь в выздоровлении.       -Дайте мне неделю и я вернусь в строй...       - Нет, сынок, - обращение, сорвавшееся с губ, было новым, но Вашингтон не почувствовал себя смущенным. Наоборот, оно казалось таким правильным, таким...теплым. И это дало новый виток их завязывающейся дружбе. - Тебе некуда спешить. Дай себе время оправиться, а потом... Потом я жду тебя в своем штабе, хорошо?       Вашингтон не знал, понимает ли маркиз степень своего ранения. Понимает ли, что останется калекой и не видать ему полевого командования. Но отнять надежду сейчас казалось слишком жестоким. Ничего, ему найдется место и в штабе. Потому что теперь, после событий Брендивайна, Вашингтон осознал окончательно: этот мальчик никуда не денется. Не испугается тягот войны и не сбежит. Юный герой...       Маркиз, кажется, расслабился после этих слов. Он может вернуться. Просто подлечится и вернется в строй. Никто не отправит его во Францию.       Они просидели минут десять, говоря на совершенно отвлеченные темы, пока доктор Кокран не сообщил о готовности перевозки раненых. Вашингтон напоследок с мягкой улыбкой сжал ладонь маркиза, а после, переведя взгляд на врача, уверенно и твердо произнес:       - Заботьтесь о нем, словно он мой сын. Ибо я люблю его также.       Он не увидел широко открытых горящих глаз Лафайета, который с замершим сердцем смотрел на генерала, совершенно не веря тому счастью, что разливалось по венам от услышанных слов.       

«Заботьтесь о нем, словно он мой сын. Ибо я люблю его также»

      

      

      

      

      

      Комментарии к главе - Генерал Лафайет, вас ждут к ужину.       - Спасибо, Жима, я иду. (фр.)       2. Мой Бог, пусть это прекратится! Адриенна, любовь моя, прости меня! Почему эта пытка не закончится?! Мой генерал, помогите мне! (фр.)