Глава 2

Девочка смотрела. Впервые за несколько лет (или десятков? Или сотен? А может тысячи? Или всё же лишь пара годков? Ей всегда было трудно уследить за течением времени, но сейчас это казалось ей совершенно невозможным. Иногда дни летели как секунды, а иногда минуты уподоблялись векам) в их пустоши происходит что-то интересное. По правде говоря, пустошь не была их. Пустошь не принадлежала Девочке, пустошь не принадлежала Лишней, пустошь не принадлежала Дикарю и пустошь не принадлежала никому из тех кого знала Девочка. Если пустошь и принадлежала кому-то, то она хорошо скрывала своего хозяина. Просто однажды пустошь позвала их. Кто-то ответил и остался здесь. Кто-то ответил, но решил уйти и заплатил за это большую цену. Уж кто-кто, а Девочка знала, насколько большую плату пустошь берет с тех, кто отважился покинуть её. Но это было не так уж и важно. В конце концов они все оказывались в пустоши. Точнее не совсем все. Те дурни, которые решили, что пустошь можно отвергнуть просто так. Пустошь была справедлива, а не добра. И ответа "нет" пустошь не принимала. Как не принимала их мольбы об убежище. Вот какой была их пустошь. И в их пустоши наконец случилось что-то интересное. Глаза Девочки всё ещё были распахнуты в радостном удивлении. В тот день ( а может в ту ночь? Или это был вечер? Девочка не знает. Небесные светила редко посещают пустошь. Небо почти всегда скрыто серым маревом тумана.) к ним пришла Потеряшка. Пришла и принесла с собой в их холодную, покрытую серостью скорби и холодом украденных возможностей пустошь тепло надежды и ворох спрятанных воспоминаний. Девочка тоже когда-то принесла их с собой в их холодную, покрытую серостью скорби и холодом украденных возможностей пустошь. Только, когда настало время покинуть пустошь, Девочка оказалась слишком слабой и оставила их здесь. После этого не имело значения, где она будет в пустоши или где-нибудь в не-пустоши. Тепло оставило Девочку и лишь после возвращения в пустошь его крохи, жалкие ничтожные крошки, вернулись к ней. Потеряшка смотрела на них, окружённая теплом, и видела их. Вот этим Потеряшка отличалась от них. Чтобы увидеть тех, кто живёт в пустоши, Девочка выжгла свои жалкие бесполезные глаза и заменила их новыми. Лишняя отказалась. Она ушла, исчезла на годы-десятилетия, покинула свой настоящий дом на минуты-века и только после своего возвращения Лишняя увидела тех, кто живёт в пустоши. Не то чтобы это что-то изменило. Она так и осталась лишней даже здесь. А Дикарь... Дикарь не рассказывал. Дикарь вообще редко говорил, а если и говорил, то не с Девочкой и никогда там, где Девочка могла его услышать. А с другими жителями пустоши Девочка не говорила сама. Они были слишком старыми, а она была слишком молодой, чтобы говорить с ними о чём-то. Потеряшка была молодой, совсем юной. Она была похожа на маленьких птичек, которых было много на зелёной земле, где росла Девочка. И которых она почти не видела на каменной и солёной земле, куда она пришла. Пришла такой же маленькой птичкой, какой видит сейчас Потеряшку. - Она слаба, - голос Лишней, грубый и тихий, будто заржавевший от времени клинок, скинутый в солёную воду, разрезал жуткую тишину. Девочка знала, что это значит. Тепло Потеряшки заберут и разорвут на четырнадцать частей четырнадцать идолов, четырнадцать чудовищ из-под земли, а им достанутся крохи, которые в их пустоши стоят больше любого сокровища. Вот что случается со слабыми в пустоши. Вот что случилось с Девочкой в пустоши. И вот что пророчит Лишняя маленькой, похожей на мелких пичуг, Потеряшке. - Но она видит нас. - Ей же хуже. Им не надо будет подбираться к ней. Она сама придёт к ним. Девочка посмотрела на Дикаря. Что он думает? Девочка хотела тепло, которое могли бы оставить им подземные чудовища. Ещё больше Девочка хотела, чтобы Потеряшка осталась, как остались когда-то они сами. Дикарь смотрел на Потеряшку хмурыми глазами, смотрел сквозь неё, смотрел внутрь неё. Он медленно кивнул, так медленно, будто механизм, двигающий его шею, заржавел так же, как заржавел голос Лишней. - Она видит нас. Она увидит их. И если она будет достаточно сильной, то она избежит участи слабых. Для кого-то вроде Дикаря такой голос не подходил. Тихий и мягкий, переливающийся сотнями эмоций. Голос тонкокостных изящных бардов, обряженных в шелка и парчу. Голос певца, а не воина. Поэта, а не Дикаря. Но и Лишней не походило быть лишней. Неукротимая как лесной пожар, она должна была быть центральной фигурой, королевой, а не пешкой, которую сбросили со счетов ещё до начала и игры. Девочка уверена, что и ей не походило что-то, просто она ещё это не нашла. И в Потеряшке оно будет тоже. Что-то неподходящее. Что-то, что захочется вырезать из неё, чтобы картинка была гармоничной. Девочка просто надеется, что Потеряшка будет в пустоши достаточно долго, чтобы они это нашли. И что она хоть чуть-чуть поделится с ними своим теплом.

***

Восьмилетняя Алисента никогда не думала о том, что может остаться без матери. Мама, папа, братец Гвейн и братец Артур. Вот он идеальный мир малышки Алисенты. Потом ей пришлось покинуть родной Простор. Сменить лёгкие, словно лепестки самых нежных цветов, платьица на плотные, чрезмерно роскошные одеяния леди, живущей в Красном Замке. Уроки, прежде никогда не отнимавшие больше пары часов, стали сложнее и отнимали большую часть дней. Казалось, отец попутал их с одним из братьев и вознамерился сделать из неё учёного мужа. Но всё это более чем окупилось. Рейнира стала ей настоящей сестрой. Егоза и непоседа, та в первую встречу показалась Алисенте настоящей дикаркой. Растрёпанные во время полёта волосы, лицо перепачканное сажей и пылью, перекошенный камзол девочки, пропахнувшей драконом так, что запах можно было услашать за сотню футов, доверия не вызывали. Алисента хотела вернуться к своей кузине Талии, больше похожей на цветочную фею, или к леди Моргане, что была ещё моложе Алисенты. Да хоть к дурёхе Малоре, которая только и делала что жаловалась. На невкусное пироженое, на кривую вышивку платья, на горбатый нос одного жениха, на толстые пальцы другого и на всё, на что можно было пожаловаться. От Рейниры Алисенте удавалось прятаться дня три. На четвертый принцесса выследила таки неуловимую леди и завела разговор. Алисента и рада была бы отказаться. Но разве можно отказать принцессе? Одно дело прятаться по углам замка, другое - в лицо демонстрировать свои капризы. Не прошло и недели, как девочки стали лучшими подругами. Сёстрами во всём кроме крови. Вместе обедали, вместе учились, вместе перемывали косточки знатным дамам и лордам. Даже к Сиракс бывало ходили вдвоём. Правда, затащить Алисенту в седло у Рейниры так и не получилось. Отто только посмеивался, время от времени спрашивая: не планирует ли белобрысая дикарка отобедать его маленькой леди, уж больно настойчиво закармливает её всяческими пирожеными, тортами и всякими сладостями из Вольных городов. Алисента в ответ фыркала и убегала на одну из самых высоких башен Красного Замка. Рейнира уже была там с новой порцией сластей и подруги вместе смотрели, как рыцари выбивают друг из друга пыль стальными мечами, а мальчишки завистливо смотрят на них. У мальчишек пока только соломенные чучела и деревянные палки. К королеве Эймме они тоже ходили вместе. Королева Алисенте понравилась сразу. Нечеловеческую валирийскую красоту, которая порой пугала, сглаживала доброта и теплота в глазах королевы. Алисента не знала, что это счастье продлиться ещё два коротких года. Алисента справит свой десятый день рождения в Королевской Гавани с отцом и Рейнирой. Братья остались в Просторе с матерью, которая должна со дня на день разродиться. На следующий день фрейлины Алерии Флорент обнаруживают пустую спальню. Спусть тридцать шесть часов, ещё до того, как письмо с вестью об исчезновении жены достигнет Отто в Королевской Гавани, судьба несчастной открывается. В полдень Ормунд Хайтауэр открывает сундук, невесть как оказавшийся в его покоях. В сундуке обнажённое и бездыханное тело Алерии. Глаза, язык, уши и нос. Пальцы с рук, пальцы с ног и груди. Все отрезано или отрублено. Все сложено в пустоту живота, где ещё недавно готовилось к жизни её дитя. В это же время в кабинете раздаётся вой Алисенты. Девочка помогала отцу разбирать утреннюю почту, когда открыла сундук. В сундуке - нерождённый брат с ожерельем матери, повязанном на шеё на манер удавке. В правом глазу, безжалостно выдавленном, сверкает изумрудом обручальное кольцо Алерии Флорент. Следующие три месяца - месиво из слёз, криков и утешений. Отто не ждёт ни секунды. Захлопывает сундук, рявкает на слуг, приказывая собрать самое необходимое и подготовить кареты. Нужно несколько минут, чтобы объяснить ситуацию королю и отправиться домой. Алисента плачёт почти всю дорогу. Отто ни отпускает её от себя ни на одно мгновение. Когда они достигают дома, Алисенту встречают братья. Глаза покраснели от слез у обоих, а лица распухли, будто их искусала мошкара. В глазах младшего, Артура, - печаль и боль, у старшего - ярость, пылающая также ярко, как огонь в Староместском маяке. Алисента остаётся дома. Прячется в своей детской, забившись под одеяло вместе с Артуром и Талией. За эти пять дней они ни разу не покинули эту комнату. Ормунд, отчаявшись, приказал слугам носить еду в покои и не уходить до тех пор, пока дети хоть немного не поедят. Спустя пять дней Отто встречают сбившиеся в колтуны волосы и запах немытых тел. Спустя пять дней Алисенту встречает железистый запах крови и холод стальных доспехов. Род Руттсов был вырезан под корень. В скором времени он исчезнет и из записей мейстеров, и из людских умов. Род, который думает, что можно безнаказанно похитить и убить возлюбленную и ребёнка Хайтауэров, не выживет. Алисента вернулась с отцом в Королевскую Гавань через два месяца. С таким же успехом можно было бы обрядить в её платья соломенные чучела. Алисента тихо сидела на уроках. Алисента тихо гоняла еду по тарелке. Алисента тихо сидела возле Драконьего Логова, пока Рейнира пыталась привлечь её внимание хитровыполненными трюками. А всего через три месяца у королевы Эйммы родился очередной мёртвый ребёнок. Король Визерис спрятался в своих покоях. Он предпочитал переживать горе в компании старинных текстов, белых каменных блоков и строительных инструментов. Принц Деймон был в очередном путешествии и вероятно даже не знал о своём мёртвом племяннике. Сама королева после тяжёлых родов почти всё время проводила в постели спящей, пытаясь восстановить потраченные силы для следующей попытки. На третий день после трагедии Алисента проснулась ещё до восхода солнца от странных звуков за окном своей комнаты. За окном её встретила Рейнира в ночной мятой рубашке, красными глазами и чем-то округлой формы, закутанным в одеяло принцессы. На секунду Алисента подумала, что Рейнира тронулась умом и принесла к ней какого-то младенца. - Можно зайти? - принцесса шмыгнула носом. - Не хотела чтобы меня видели с ним в коридорах. Отцу это не понравится. Алисента молча кивнула и отошла в сторону, чтобы принцесса было легче перелезть в комнату. Рейнира с ловкостью маленьких обезьянок перебралась со спины Сиракс на подоконник, а оттуда внутрь замка. - Я хочу, чтобы оно было у тебя. И не объясняя больше ничего Рейнира протянула свёрток Алисенте. - Рейнира, я не понимаю, что ты... - Посмотри. Просто посмотри... Пожалуйста. Рейнира никогда не говорила пожалуйста. Принцесса, единственный ребёнок и любимица всего королевства, ей и не нужно было ни о чём просить. Рейнире было достаточно сказать и тут же находились сотни желающих претворить её желания в жизнь. - Хорошо. Алисента взяла свёрток в руки. Тот оказался тяжелее, чем думала Алисента. И теплее. Почти такой же тёплый как Сиракс. Нагрелся во время полёта? Алисента разворачивала свёрток с такой же аккуратностью, с какой отец держал на руках новорождённого Артура. Алисента ахнула, когда увидела что было в свёртке. Не младенец, как в самых бредовых её мыслях. Не заморские угощения, что казалось самым вероятным. Не какие-нибудь блестящие драгоценности, которые они с Рейнирой дружно презирали. В свёртке было драконье яйцо. Золотое, как если бы его выплавили из сотни пиратских дублонов. Блестящее настолько, что упади на него лучи солнца, Алисента могла ослепнуть от его сияния. Тёплое, будто в нём готовилась к рождению новая жизнь. - Сиракс снесла его три дня назад. Той же ночью, когда... Когда маме стало плохо. Отец был слишком опечален, чтобы это заметить. Драконоблюстители всё ещё заняты Пламенной мечтой. К тому же по их мнению Сиракс ещё слишком молода, чтобы дать потомство. Рейнира говорила так быстро, будто хотела высказаться за все те дни, что прошли в молчании. - Рейнира, я не могу его взять. Это... Это... Это попросту глупо! Я - не Таргариен. Оно никогда не проклюнется, а даже если это каким-то чудом случится, я не смогу его оставить. Это будет преступлением в глазах короля. - Плевать! Сиракс - моя драконница. И я выбираю кому достанутся её яйца. И если оно не проклюнется то что? Я хочу чтобы оно было у тебя. Хочешь - используй как украшение, хочешь - играй с ним как с мячиком. Мне всё равно. Просто оставь его у себя... И вернись ко мне, пожалуйста... Я больше так не могу. С каждым мёртвым ребёнком мои родители всё дольше горюют, когда-нибудь они будут слишком поглощены им, чтобы помнить обо мне. Дядя вечно пропадает за тридевять земель. Тётя и носу не кажет с Дрифтмарка. Рейнира зло попыталась утереть сопли и слёзы, но только больше размазала их по стремительно покрывающемуся багровыми пятнами лицу. Разозлившись, принцесса зло пнула угол шкафа и туту же зашипела от боли. Шкаф был добротный, из цельного бруска дуба. - Ты единственная, кто не заглядывает мне в рот и не ведёт себя так, будто я фарфоровая статуэтка. Ты мне нужна, правда. - Тебе не нужно было отдавать мне для этого что-то столь ценное. - Яйцо - не подкуп. Я дарю его, потому что хочу и могу. Понимаешь? - В таком случае ты понимаешь, что я была бы твоей подругой и без него? Рейнира закивала так быстро, что ещё чуть-чуть и у неё отвалилась бы голова. Алисента аккуратно положила яйцо на кровать и притянула подругу в объятия. Рейнира тут же обхватила её руками, да так сильно, что у Алисенты рёбра затрещали. - Прости. - И ты меня. Десятилетняя Алисента не могла знать, что менее чем через шесть лет Рейнира будет также далека от неё, как солнце. - Это не так плохо. Долго, да, но Эйгон родился быстро и без труда. Ха, какой глупой, глупой ложью это было. Алисента даже спустя годы так и не смогла понять, что было хуже сами роды или их ожидание. Страх свернулся клубком в животе, в сердце, в глотке. Застыл на кончиках пальцев. Закрыл глаза плотной пеленой. В своём страхе Алисента потерялась, словно слепой и глухой зверёк, запертый в тесной клетушке, обречённый натыкаться на острые прутья в попытках выбраться на свободу. По официальной версии королева скончалась, не выдержав очередных бессмысленных родов. По неофициальной - король приказал вспороть своей жене живот и достать оттуда нерождённое дитя, до последнего держа её в неведении. "Наш добрый король затрахал свою любимую жену до смерти во всех смыслах" - так сказал отец, залив в себя вечером несколько бутылей крепчайшего из вин, что у них было. Каждая ночь с мгновения, когда мейстер объявил о её беременности, была наполнена кошмарами о том, как руки фрейлин держат её прикованной к кровати. О том как нежную кожу уродливо разбухшего живота рассекает холодная сталь тонкого лезвия. О том как гнилостное дыхание короля наполнит её последние вздохи. Как кровь, её собственная вперемешку с кровью её ребёнка, скончавшегося ещё в её утробе, просочится между ног и запачкает белые накрахмаленные простыни. Визерис любил Эймму и колебался считанные минуты. Он не будет колебаться, если дело дойдёт до неё. К концу беременности Алисента не хотела лёгких родов, спокойного сына... Алисента вообще ничего не хотела. Только чтобы Визерис больше не звал её в свою постель. Чтобы Рейнира выслушала и поняла. Чтобы отец стал таким каким был до тех проклятущих сундуков. Чтобы груз ожиданий оставил её плечи. И если смерть может дать ей это, пусть будет так. Алисента верит, что там её будет ждать мать и младший братец. А они не смогут за ней последовать. Нет, пока они сами не встретят свою гибель. Роды ужасны. Единственное светлое пятно - отсутствие в комнате Визериса. Кровь столько, что смерть кажется самым вероятным исходом. Младенец такой большой, что кажется рвёт её пополам, ломает кости таза и тянет за собой наружу все внутренности. Двадцать два часа. Столько времени понадобилось телу Алисенты, чтобы вытолкнуть из себя первого сына Визериса. Сына, который был для Визериса игрушкой, которую то достаёт из шкафа, возится с ней пару часов, а потом когда наскучит закинуть обратно на дальнюю полку. Сына, ради которого Визерис загнал в могилу свою любимую женщину. Сына, на которому Визерису было также плевать, как ему было плевать и на саму Алисенту. Просто потому что Визерис хотел принца Бейлона от королевы Эйммы. А принц Эйгон от королевы Алисенты был плохой копией желанной игрушки. Алисента хотела, чтобы в колыбели Эйгона было драконье яйцо, как у многих Таргариенов до него. Алисента хотела для своего первенца того же, что Визерис дал своей дочери. Пламенная Мечта недавно таки отложила кладку из четырёх яиц. Визерис не даёт согласия. Алисента не просит второй раз. Она молча достаёт яйцо, подаренное ей ближайшей подругой шесть лет назад. Все шесть лет яйцо хранилось в камине. Этой ночью Алисента вкладывает его в сыновью колыбель. Из золотого яйца вылупляется золотой дракон с розовыми перепонками. Прекраснейший из всех ею виденных. Следующие роды были лишь немногим легче. Хелейна родилась спустя девятнадцать часов. Такая же крупная как её брат, но куда тише и спокойнее. Визерис не интересуется Хелейной вовсе. Он уделил ей пять минут времени после рождения, чтобы предложить имя Эйммы. Алисента впервые противостоит королю и выходит победительницей из этого боя. Хелейна - так хотела Алерия назвать своё дитя, если то родиться девочкой. Хелейна - любимица Отто. Алисента видит отца плачущим, когда тот впервые берёт внучку на руки. У Хелейны серебряно-золотые волосы валирийцев, их фиалковые глаза. Но черты её лица, форма глаз и губ, мягкие кудри на голове - это всё Флорентов. У Эйгона лицо Алисенты, у Хелейны - лицо Алерии. Яйца Хелейне не достаётся. В свои десять лет девочка сама обращается к отцу. Она хочет попробовать оседать Пламенную Мечту. Визерис заливисто смеётся, а потом строго запрещает ей даже приближаться к драконнице. Хелейна выбирается из постели той же ночью, как мышь крадётся к драконнице принцессы Рейны. Пламенная Мечта сама подставляет Хелейне крыло и спину. Вдвоём они поднимаются в воздух и облетают Красный Замок на глазах у изумлённых родителей. Визерис наказывает Хелейну на месяц. Но улыбка с лица дочери не сходит гораздо дольше. Рождение Эйреи - самое лучшее и самое худшее из всех. Она первая из её детей, кто полностью принадлежит Алисенте. Эйгон принадлежит государству, Хелейна - Эйгону, а Эйрея - истинно её дитя. Эйрея сопровождала её марш на свадьбе Рейниры. Эйрея была с ней, когда Алисента прекратила попытки стать частью их семьи, которые никому кроме самой Алисенты и не были нужны. Эйрея казалось пыталась в прямом смысле прогрызть себя путь наружу, невзирая на боль, которую этим причиняла матери. Алисента не сдерживается. Кричит, что есть сил. Кидается вещами не глядя. Ругает повитух и мейстера. Кусается, брыкается и пытается вытолкнуть из себя маленькое чудище. Визерис даже не навещает их. - Знает, что я не позволю ему назвать её Эйммой, так чего ему напрягаться, - так говорит Алисента своему верному рыцарю Кристону. Яйца Эйрее конечно не достаётся. Её дары - насмешки и опаленные подолы платьев. Дейрон - самое мирное и спокойное её дитя. Шесть часов, столько ему понадобилось, чтобы появиться на свет. Её милого мальчика забрали через три года. Вместе с Дероном в Старомест отправилось драконье яйцо. Насколько красиво было яйцо её первого ребёнка, настолько же уродливым оказалось то, что досталось младшему. Но Алисента ни за что на свете не стала бы возмущаться. Она видела чего стоило дочери расстаться со своим величайшим сокровищем, главной ценностью всей её жизни. Алисенте стоило предвидеть, что увидев могучую Вхагар, Эйрея сделает всё что бы оседлать её. Стоило понять, что для её дочери было бы легче умереть в огне, чем продолжать жить Эйреей Бездраконьей среди тех у кого эти драконы были. Должна была осознать, когда дочь привели к ней в саже и пепле и сообщили, что та полезла к драконам в одиночестве. Должна была, но не смогла. Слишком занята была делами, которые всё быстрее с плеч короля валились на её собственные. Эйгоном, которой слишком стремительно удалялся от неё. Хелейной, с которой так и не поняла как следует обращаться. И теперь Алисенте предстояло встретиться с последствиями. Одного только Алисента не понимала. Почему вместе с ней платить была вынуждена и Эйрея, её милая бедная дочь? "Подрались..." Слова в её голову пробивались словно сквозь воду. "Оскорбила нас..." Что ей делать? Что она вообще может сейчас сделать? "Толкнула Бейлу..." Как они могли позволить этому случиться? Где были стражники? Где был Эйгон? Где была она? "Вырезали глаз..." В груди разгорались потухшие годы назад угли. "Исчезла..." В душе полыхал костёр всевозможных эмоций, смешанных воедино и перемолотых в фарш. Мир взрывается красками: оранжевыми языками огня в камине, чёрными тенями, прячущимися в углах зала, красными каплями крови на лезвии королевского кинжала, на полу Веларионовской твердыни, на руках двух бывших подруг, почти сестёр. Алисента ничего не может добиться. Мальчишка безнаказанный уплывает на Драконий Камень. Эйрея не возвращается. Эйрею не находят. Единственное, что у Алисенты получается - это забрать младшего из своих детей из Староместа. Годы шли. Её детям удалось затупить острые концы кольев воспоминаний в сердце. Но избавить её от этой боли было не в их силах. Это оказалось под силу девушке спрыгнувшей со спины Вхагар и сверкнувшей единственный фиолетовым глазом.

***

Девочка смотрела. Голубка бережно с хорошо скрываемой жаждой забирала тепло Потеряшки. Глупая Потеряшка прибилась к ней как брошенной щенок к первой ласковой руке, что встретилась ему на пути. А ведь Голубка была опасна. Все здесь были опасны, но Голубка особенно. Она была здесь до Девочки, до Дикаря и даже до Лишней. Голубка не боялась никого. Даже чудовищ, которые думали, что они властители Пустоши. На самом деле они были лишь её слугами. Но слугами сильными и страшными, без капли жалости и сочувствия к ним. Каждый раз когда чудища появлялись, появлялась и Голубка. Она не пряталась. Она не боялась. Она не нападала. Она просто встала с прямой спиной на высокие горы и смотрела в глаза чудищам. Не то чтобы у них были глаза, но если бы были, то глаза Голубки смотрели бы прямо в них. А потом Голубка начинала петь. Петь так красиво, что любой, кто ещё хранил бы в себе тепло, отдал бы его без колебаний за пару лишних секунд её пения. Петь так ужасно, что Девочка предпочла бы потерять всё своё тепло ещё раз, лишь бы никогда больше не слышать как Голубка своим голосом берёт самые высокие ноты. Голубка напоминала Девочке о дочерях Океана, девах, рожденных из утробы госпожи Морской пены. Полукровок, которым рада и земля, и море. Красавицах с голосами прекрасными как рассвет. С голосами, поющими о сладком конце. Голубку надо было звать Сиреной. Девочка смотрит. Тепло капает с подбородка Потеряшки на руки Голубки. Та жадно облизывается, пока Потеряшка не смотрит. И всё же глупая-глупая Потеряшка. Голубка заберёт её тепло. Чудовища заберут то, что от него останется. И тогда Потеряшке будет плохо. Хуже чем когда-либо было Девочке, Дикарю или Лишней.

***

Веймонд тяжело вздохнул и сел в кресло, всем своим видом стараясь передать немое послание сыновьям о том, что их отец жаждет подумать в одиночестве. Три почти синхронных скрипа отодвигаемых стульев и три таких же синхронных плюха с кристальной ясностью дали Веймонду понять, что его мысленное послание пробить толстые черепушки сыновей не смогло. Или же они получили его и дружно проигнорировали, что казалось куда более вероятным. Веймонд аккуратно приоткрыл правый глаз и оглядел непокорную троицу. Геймон, Агафон и Айоланта смотрели на него так, что было ясно: у Веймонда куда больше шансов сплавать до остатков Валирийской Империи и вернутся живым, чем избежать назревающего разговора. Благо хоть близняшки отправились в медовый месяц на своём корабле, иначе у этого вечера почти наверняка превратился бы в настоящий цирк. Разговор правда зрел давно и должен был вестись с Корлисом и Рейнис, но со времен втором свадьбы принцессы Рейниры, те в совершенстве овладели искусством прятать головы в песок. Интересно, это передалось как простуда от короля или каким-то иным способом? - Отец, я думаю нам следует вынести вопрос о наследовании Дрифтмарка, - Агафон только на людях был покорным сыном, в кругу семьи тот превращался в пиранью, которая не отцепиться пока её требования не будут удовлетворены. - Наши люди и раньше шептались, а сейчас и вовсе разошлись. Веларионы щедро дарили своё семя женщинам, дети, выросшие из них, сейчас задаются вопросом: почему одним бастардам можно занимать места Лордов, а им нет. Я уже не знаю что с ними делать. "Почему можно? Да потому что рыба гниёт с головы, а король с мозга! Что с ними делать? Снимать штаны и бегать, вот что!" - Веймонду очень хотелось выпалить всё это вслух, но статус и остатки самообладания, значительно поистрепавшегося за последние шесть лет, не позволяли скатиться в откровенное порицание власти. Вместо этого Веймонд глубоко вздохнул и выдавил из себя: - Что делать нам всем уже сказал король: слышишь обвинение режешь обвинителю язык, желательно в присутствии свидетелей, дабы они набирались ума и не мололи чепухи. Айоланта смотрела на него как на дурака. Веймонд честно говоря дураком себя и чувствовал. - Если я буду резать язык каждому, кто это говорит, три четверти наших людей станут немыми, - Геймон говорил с вселенской усталостью в голосе. Самый старший из его детей, Геймон застал разгар так называемой "чистки" и был одним из тех, кто помогал найти новых людей на освободившееся после неё должности. А людей понадобилось им много. - Проблема сейчас даже не в том, что они бастарды. Пекло с этим! Мальчишка ужасен во всём, что связано с наследием нашего Дома. - И то правда, - а вот и дочь включилась в разговор. - Его плавание глупцы вспоминают со смехом, а те кто поумнее в ужасе и слезах от того кто ими должен будет править. О да... Великое плавание Люцериса Велариона, как он мог забыть. Сие событие случилось пару месяцев назад, но уже успело стать притчей во языцех. Веймонд, лично присутствовавший при этом, мог честно и от всего сердца сказать: люди даже не особо преувеличивали. С заучиванием строения корабля, способов ориентирования и географией в целом у мальчишки было всё очень даже хорошо. Но стоило им сняться с якоря, как юнец не мог перестать выворачивать желудок наизнанку. Морская болезнь преследовала мальчонку усерднее чем Деймон в своё время гонялся за Кормильцем Крабов. И вот как так можно? На драконе вниз головой болтаться ему нормально, а как малюсенькая качка, так сразу при смерти? Нет, Веймонд никогда не поймёт этих Таргариенов. - Почему бы не предложить эту должность Бейле? Все трое уставились на Айоланту с немым вопросом в глазах. - А что такого? Король уже нарушил традиции назначив свою дочь наследницей при двух живых сыновьях. Бейла страше Люцериса, почти всё время после своего возвращения из Пентоса она проводит на Дрифтмарке. У неё уже собственный корабль и команда, верная ей и никому другому. Кроме того, если уж Рейнире так хочется куда-то приткнуть своего сына, пусть организует помолвку. В словах Агафона был смысл. Со времён своего первого визита на Дрифтмарк Бейла медленно, но очень даже уверенно завоёвывала уважение и преданность местных лордов, их сыновей и дочерей, даже простых людей. На сегодняшний день Бейлу любили также сильно как её мать леди Лейну и её бабушку принцессу Рейнис. К тому же все знали о расколе, начавшемся шесть лет назад и с тех пор только растущему между Почти-Королевой и Отрадой Государства. Мало какой матери придётся по душе, если спустя пару недель от гибели её детей их супруги справят свадьбу и займутся активным производством маленьких принцев и принцесс. А уж если смерть сына будет очень удобной, а обстоятельства донельзя мутными... По мнению Веймонда и тех, кто становился свидетелями взаимодействия между принцессой Рейнис с её внуками и внучками, говорили, что к последним та относится не в пример теплее и душевнее. Старшенького из детей Рейниры взял под крыло Принц-Изгой, средненького опекал Корлис, а двое младшеньких пока ещё не выросли достаточно, чтобы отцепиться от маменькиной юбки. - Ты забываешь о таком маленьком нюансе, как та что у него уже есть жена, - напомнил Геймон. - Была, да сплыла, - насмешливо фыркнул Агафон, дерзкий бесстыдник, не обращая внимания на неодобрительные взгляды брата и отца. - Мы все знаем, стоит принцессе слово шепнуть своему папеньке на ушко и тот из кожи вылезет лишь бы исполнить её желание. Агафон скрестил руки на груди и закинул ногу на ногу, мол, попробуйте опровергнуть. Веймонд тяжело вздохнул и потёр переносицу. Вот же ж самодовольный засранец! И чего только Веймонд его в детстве сильней не бил по заднице? Авось, вырос бы более почтительным и осторожным по отношению к старшим и власть имущим, как Геймон. А не вот этим вот... Чудом, от которого Веймонд повторно поседеет. Первый раз был когда Айоланта, решив, что раз они из Валирии, значит тоже могут летать на драконах и в один из визитов на Драконий Камень пошла искать Серого Призрака. Почему именно его? Да потому что у Каннибала из пасти обязательно будет вонять, а у Овцекрада имя ей не понравилось. Рисковать и красть "живое имущество" короны она не хотела. Мда... Вырастил на свою голову Семеро знают что, теперь сиди и расхлёбывай. - В таком случае что мешает ей шепнуть королю о том, что Люцерису, а не Бейле следует занять Плавниковый Трон, а? - Агафон сдулся, а Айоланта досадливо поморщилась. Веймонд продолжил. - Об этом вы, я так полагаю, не подумали. То-то же. Геймон едва заметно кивнул, соглашаясь с отцом. Слава Богам, хоть у одного из его детей были работающие мозги. Лейнис и Каллистрат скорее всего будут такими же сумасбродами, какими выросли Агафон и Айоланта. - А если вопрос о наследовании Дрифтмарка будет решать не король? Было удивительно слышать такое от Геймона. Кажется Веймонд ошибся: ни один из его детей не удался мозгами. - Одно дело если Домом Веларион будет править бастард, в конце концов Эйгон и рейнис были рождены от Валейны Веларион, да и прапрабабушка его матери - Алисса Веларион. Так или иначе кровь Веларионов в нём есть, пусть её и немного. Другое дело, что мальчишка ничего не смыслит в морском деле. Большинство юнг на моём корабле его возраста могут в десять раз больше, а они обучались походу дела, а не с самим Лордом Приливов. В словах Геймона был смысл. Веймонд и сам нередко задумывался об этом. Но насколько реально воплощение этого плана в жизнь? Но как там говорится? Кто не рискнёт, тот Арнборского не попьёт, да? - В последнее время король почти не покидает своей постели, а государственными делами вместо него занимаются королева и Десница. Отто всегда желал пошатнуть положение принцессы, так может он поможет и нам? Айоланта и Геймон кивнули. Агафон потёр руки в ожидании. Понятно было: отец был готов рискнуть. Остаётся понять - как скоро? - Я отправлюсь к принцессе Рейнис в ближайшие дни и озвучу ей свои идеи, вы проследите чтобы как можно скорее мой корабль был готов к отплытию в Королевскую Гавань. Я отчалю сразу после нашей беседы. Вы останетесь с матерью и отправите весть брату и сестре. Если что-то случится, будьте готовы исчезнуть. Ясно? Все трое неохотно кивнули. Случится могло и впрямь что угодно и если Веймонд пострадает, они должны будут спасти их семью от возмездия принцессы и её мужа, а то и короля. - Отлично, а теперь все спать. Дети по очереди пожелали ему спокойной ночи и поцеловали в щеку перед тем, как отправиться по постелям. Веймонд просидел у стремительно гаснущего камина ещё час прежде, чем вернуться в постель к жене.

***

Девочка смотрела и никак не могла поверить своим глазам. Потеряшка стояла уверенно, с прямой спиной и невиданным ранее упорством в глазах. Потеряшка нежными прикосновениями успокаивала Отца. Императрица ворчала в сторонке, обхаживая Мать. Императрица была рада видеть Мать, как и Отец. В отличие от него Мать ничего здесь не держало, она была вольна идти куда пожелает. Отец же был крепко прикован самыми крепкими цепями к Пустоши. Девочка знала, что это эгоистично, но была рада его постоянному присутствию, пусть и давно лишённого своего тепла. Голубка никаких угрызений совести не испытывала, лишь наслаждаясь тем, что Отец всегда был поблизости. И всё же было удивительно, что Отец подпустил Потеряшку так близко к себе. Из-за желания Императрицы ли? А может Отец просто знает больше чем Девочка? Было бы неудивительно, в конце концов по сравнению с ним Девочка и впрямь была девочкой. Связано ли это с тем, что Потеряшка по какой-то причине с самого начала могла видеть их? С тем, что Потеряшка была странной даже среди них? Девочка не знала. Лишняя не знала, а если знала, то с ней не делилась. Что думал Дикарь Девочка не знала. Он снова замолчал и отказывался говорить в присутствии Девочки. Тем что он говорил Лишней, Лишняя с Девочкой не делилась. Спрашивать Голубку Девочка боялась. Голубка теперь покинула свою уединённую обитель и часто сопровождала Потеряшку или жадно наблюдала за тем как Потеряшка исследует Пустошь и её обитателей. И смотрела своим жутким-жутким взглядом, от которого у Девочки мороз шёл по коже. Пустошь всё ещё молчала. Чудища молчали, но Девочка могла чувствовать их нетерпение, жажду, то как двигались их тела, холодные, жаждущие вцепиться-разорвать-забрать-уничтожить. Но почему то ждали. Чего? Кого? Девочке бы радоваться, но она не может. Ожидание неизбежного ужаса и катастрофы лишь наводили больше ужаса. Потеряшка продолжила успокаивать Отца. Императрица ворковала над Матерью. Голубка наблюдала. Девочка смотрела и боялась и ждала.