I

***       Ушко прекрасно понимает — не сбежит. Да и куда ей бежать — явно некуда. Она ничего не помнит из прошлого. Знает лишь настоящее.       — Ушко. — ласково протягивает доктор, поглаживая её шею. Она задирает голову, сдерживая довольный стон. — Ты можешь не сдерживаться.       И она поддаётся соблазну — разрывает горло душераздирающим стоном. Не ясно, от чего — толи от прикосновений Масакрика, толи от собственных, более грязных мыслей.       Ушко понимает — она обязана ему жизнью. Обязана благодарить за то, что он создал её. За то, что сейчас разрешает провести время с ним.       Она усаживается на колени. Прямо на грязный кафель от которого жутко воняло кровью бедного паренька, попавшего на операцию к доку. Мешок с мусором, между прочим, давно изорван. Ушко стала совсем рассеянной. И Масакрик ничего не говорит — продолжает касаться, медленно спускаясь к ключицам.       Ушко стонет — ещё громче. Она не боится, что её услышат. В конце концов, здесь нет никого, кроме них — культистки и Бога. Самого настоящего, мать его, Бога. В глазах Ушко он не может выглядеть иначе.       — Неужели ты, малышка, действительно этого хочешь? — он издевательски растягивает буквы, слегка сжав выпирающую ключицу — она так хрупка, что можно сломать одним движением. Но Масакрик тянет время — ждёт её ответа. Наблюдает за взглядом кукольных глазок. Она точно готова его сожрать. Сожрать с потрохами.       Кивок. Ушко понимает — слова не нужны. А вот действия — обязательны. Масакрик слегка склоняет голову. В нос ударяет противный запах. Ушко моргает — спрашивает разрешения. Доктор не торопиться. Лишь задумчиво потупив в потолок, приближается к краснеющему лицу, прежде чем прошептать:       — Действуй, Ушко. Я весь твой.       От этих слов кружится голова — неужели это правда? Неужели сам доктор Масакрик даёт ей полную свободу действий? Ушко до последнего отрицает возможность того, что это стёб — не первое же, блять, апреля, в конце концов.       — Я поняла.       Её руки укладываются на чужие плечи — Масакрик замирает. Не смеет пошевелиться в лишний раз. Да и ведь не это его задача — он сам разрешил играться так, как захочет Ушко.       И она играет — без лишних слов сжимает чужую кожу так сильно, что остаются вмятины от ногтей. Целует так страстно, что краснеет, как в приступе лихорадки. Её трясёт — так жарко. Так хорошо. Такое лечение её устраивало.       Сердечко бьётся быстро — тук, тук, тук. Оно болит — устаёт. Но Ушко игнорирует. Когда ей ещё выпадет шанс побыть главной и забыть о чёрном мешке с мусором.       Запах в больнице особенный — медикаменты, кровь и аромат мужского парфюма, о котором та мечтает Ушко. Мечтает остаться здесь навсегда. Ей неважно, какие будут условия и настолько строгим станет режим — ведь он будет рядом.       Удар в челюсть — Ушко моментально отворачивается, взявшись за раненое место. Масакрик коротко усмехается и, бросив фразу в духе “ ты делаешь недостаточно, малышка “, уже спешит покинуть её, но девушка настойчивее — она нагло лезет, срывая с того медицинский халат. Ткань медленно окрашивается в розовый — кровь стала новой краской. Выходит, два в одном — и цвет и запах!       — О Боже, останьтесь. — тянет Ушко. И снова целует — не стесняется. Делает то, что хочет. И никто не вправе остановить её желание. Ведь ей разрешили. Терять шанс нет смысла.       Масакрик, на удивление, не отталкивает — крепче сжимает ту в объятиях до хруста каждой косточки. Ушко застонала — протяжно, растянув удовольствие. Маска стеснения полностью снята — ей остаётся лежать мёртвым грузом на хрупких плечах.       Пришлось приподняться на носочках — она была слишком мала и ничтожна, по сравнению с Богом. Настоящим идеалом. Ведь Ушко полезна для него. Полезна — значит нужна. Нужна — значит, любима.       Страха больше существует — Ушко проглотила его, подобно самому противному лекарству. И ведь они не смогли тебе вправить мозги, дорогая.       Она не просит отпустить, как раньше. Не просит ничего — лишь каждый раз пробивает на стон, стоило доку прижаться поближе.       Для неё — девочки, с поломанной судьбой, странным именем и слабыми ногами это не являлось чем - то ужасным. Наоборот же — её любят, обожают и окружают заботой. Прям как сейчас. Как в эту минуту — Ушко никогда не забудет об этом тепле.       Сердце ударяет больнее, чем обычно. Разница, в принципе, несущественная — любовь всегда побеждает боль, какой бы та не была.       Она ненавидела малину. Да и в принципе розовый цвет никогда не любила — но, чёрт побери, его волосы не казались столь противными. Глаз радуется — они ему идут. Впрочем, как и чулки с сердечками. Любит же он сердца — и неважно, как они показаны. Даже детские каракули неровного органа будут радовать. По крайней мере, так думает Ушко.       Мысли залезли слишком глубоко — да так, что она даже не слышит, что ей говорит доктор. Единственное, что не может пропустить ухо — собственное имя. Постоянно. Он постоянно его повторяет.       Хруст отдаётся эхом — теперь это не смешно. Дышать становиться намного сложнее, но явно не от любви. Нечто большее.       Она опускает голову. Ужаснулась. На кофте виднеется мокрое пятно алого цвета. Воняет. Аж до тошноты. Но Ушко сглатывает — нельзя, нельзя так делать. Масакрику такое не понравится. По крайней мере, так думает Ушко.       В горле застрял комок. Но она сглатывает. Поднимает голову — Масакрик кивает и, поднявшись, спрятал худощавые руки в карманы. Ничего не говорит. Просто смотрит. Да так противно, словно на мусор.       Сердцу биться слишком больно — Ушко разучилась дышать, возможно. А что остаётся, как туманно смотреть на божественный силуэт. Голосок становится ещё тише. Нервничает. И это понятно. Ведь шептать слова о любви ещё сложнее.       Масакрик усмехается. Ушко прекрасно понимает — она никуда не уйдёт.