Часть 1

В печке весело потрескивали дрова, а из окна, хоть щёлочек и не было видно, бежал холодок. По стеклу расползлись морозные узоры. Бажен в фантазии обрисовывал разные образы: вот так посмотришь, словно бы лес увидишь с большими елями и почему-то такими же большими грибами, а если уже вот так, то целая битва со злодеями-захватчиками! Пики, которые слева напоминают ели, справа превращаются в мечи, а те грибные шляпки похожи на отрубленные головы врагов. Сестрица стояла стояла за спиной Бажена, своими тонкими ручками обхватив его поперёк живота. Она ждала. И Нового года, и подарков, и возвращения родителей. Но не вернутся они в такую пургу. Останутся в соседней деревне, иначе сгинут в лесу. Силуэт Дедушки Мороза всё ближе подходил к их дому. Лучина, слабо освещавшая избу засвечивала окно, но почему-то всё было ясно видно. Позади, в лесу, бушевал страшный буран, клонящий деревья к земле. Нет, матушка с батюшкой точно не вернутся этой ночью. По обе руки от дедушки шли звери лесные: зловещие серые волки да хитрые лисицы с пушистыми хвостами. Только где же Снегурочка? Грохот. Сестрица восьми годов от роду вскрикнула и убежала за печку. Заслон слетел с двери, словно от резкого удара. В избе на долгие секунды, в которые Бажен перестал дышать, хоть и длилось это лишь мгновение, воцарился могильный холод и светло стало, как днём. Облачко пара вырвалось изо рта отрока, на дланях его вылезла гусиная кожа. Вой дюжины волков донёсся со двора, и вместе с этим исчез мёртвый холод. В избу через распахнутую дверь вошел старик в богато расшитой шубе и с длинной седой бородой. Брови его сурово нахмурены, а серые глаза словно пронзают ледяными мечами. Бажен поёжился. Карачун. К ним пришёл не Дед Мороз. А Карачун. — Выйди ко мне, Данислава, — произнёс Карачун требовательным голосом не немощного старика, а сильного властного мужа. — Выйди и лицезрей, чем заканчивается год для отроков, что имеют дерзость нарушать родительские наказы. Бажен застыл не в силах двинуться. Он скорее услышал, нежели увидел как младшая сестра вернулась в сени. Старик Карачун взмахом руки указал на лавку, и зимняя вьюга невидимою рукою ветра усадила Даниславу за обеденный стол. Одна из лавок выпрыгнула сама собой в середину сеней. — Заголяйся, Бажен. — Н-но… Любезный дедушка Карачун, да как же, за что же?! — почти взмолился в вопросе своём отрок. Ещё один взмах руки Карачуна, и в комнате неведомым образом появилась кадка с розгами. — Это ты меня спрашиваешь: за что? — Голос его с каждым словом набирал ещё большую силу, старик гневался. — За дерзость матушке и непослушание батюшке. Карачун в руку взял одну из розог. Розга мгновенно покрылась инеем, который исчез после ещё одного взмаха. Лишь ледяная корка осталась там, докуда дотронулся Карачун своими костлявыми пальцами. Бажен поймал суровый взгляд и нервно выдохнул. — В новогоднюю ночь каждый получает заслуженное. Карачун сам подошёл к Бажену, цепко и больно ухватил его за ухо холодными, как у мертвеца, пальцами и силком уложил поперёк лавки, и сам же заголил отроческий худой зад. Бажен даже шелохнуться не смел. Сжал Карачун розгу в ладони, занёс руку. Данислава ахнула, зажмурилась и получила окрик: смотри, дитя, не прячь очей, учись уму разуму. За свистом розги Бажен в крикнул, дёрнулся, но был прижат обратно к лавке. Даже батюшкина рука не такая тяжёлая! Ох, как больно-то было… И ещё больнее стало. Карачун сёк нещадно, больно. Бажен кричал, а сестрицыны слёзки бриллиантовые падали на пол под тихие её жалостливые всхлипы. Жалко братца, да и самой жутко. Смотрела Данислава, как было наказано: не отворачивалась. Видела она, как одна за одной жуткие красные полосы расцветают на бледной братовой попе; как появляются первые капли крови, где полосы пересекаются подобно плетеному забору на улице; как брат кричит, плачет, сучит ногами да стучит кулаками по лавке. А Карачун всё сечет, не останавливается. Вторую розгу сменил. Бажен визжит, уже не может сдерживаться, а Даниславе так и хочется уши закрыть, очи зажмурить — забыть эту сцену, словно дурное наваждение, исчезнуть. Но она не могла даже двинуть кончиком пальца от переживаний. Прекратил Карачун эту ужасную пытку. Бажен всхлипывал, обмякнув на лавке, не будучи в силах встать. Сестрица подбежала, платком утёрла его слёзы и заплакала в голос рядом с братом от бесконечной жалости и любви. Всё равно ей было на Карачуна, смотревшего на них двоих непонятным взглядом, и что Бажен не любит её слёзы. Детское её сердечко было переполнено злыми впечатлениями новогодней ночи, которые требовали выхода. И раз она не могла помочь брату, она просто будет рядом. Но не был доволен этим Карачун. Поднял он Бажена с лавки, ткнул его носом в ближайший угол. Даниславу же задержал. Присел перед ней после на корточки и резко стал выглядеть как-то человечнее. Словно есть у него душа, словно есть и в нем что-то доброе, только плещется оно за вечным морозом его серых глаз, смотряших прямо из Нави. — Данислава, добро сердце твоё излучает, да только брат твой получил заслуженное. Должны вы учиться на этом, а ты радоваться, что не остался брат без урока.