Часть 1

А всё было не так. Это они уже дописывали за меня показания. Я сказал, что собирался застрелить главного их, Гончаренко, а потом отравиться. А они повесили на меня изготовление бомбы, подготовку к диверсии, и вообще складывалась картина, что задание я получил лично от Бандеры. Даже обидно немного, знаешь. Будто я недостаточно злой националист, чтобы додуматься до диверсии, будто мне нужен какой-то руководитель. Ну чёрт с ними, всё равно бы в Сибирь сослали, уроды. Нет, Сашка, я тебе отвечаю: поляки были поглупее, их мы за нос водили. Коммуняки — это ребята, при всём неуважении, сообразительные. А раз сообразительные, значит, опасные. Ходят, вынюхивают что-то. Меня вот вынюхали. Я, должно быть, лакомый кусочек. Ха-ха. Лакомый кусочек. В тюрьме тоска. Пива бы холодного. Можно же обречённому на вечные муки пива кружку! Ну будьте милосердными, товарищи! Ой, ладно, ладно, я для вас не товарищ, я же преступник, гадость какая, националист, гадость какая, бандеровец. «Ты, собака, немцам служил», — это мне следователь сказал, а у него морда — ну вылитый медведь! У меня отец-охотник на медведя, бывало, ходил. Я это вспомнил и смешно стало, а следователь мне: «Что, собака, смеёшься?» Кстати о немцах: я от них по лесам прятался с июля сорок первого. То есть, после того, как они нескольких наших арестовали. «Ну сволочи вы, ну гниды!» — подумал я тогда. Взял самое необходимое и прочь из Львова, только Мельниковским дружкам кукиш показал. Нет, ты не говори, что я струсил. Ты геройствовать любил, вот смотри, чем твоё геройство кончилось! Ладно, немножко, может, и струсил. Зато потом исправился. С коммунистами боролся? Боролся. Идее остался верен? Остался. Обидно, конечно, что так рано всё кончилось. За тебя тоже обидно. Вечно лезешь, куда не просят, болтаешь, чего не следует. В общем, Гончаренко остался жив. Я его караулил, а тут кто-то похожий в форме идёт. Я переволновался — смерть как! Взял и выстрелил, он умер. Смотрю в лицо его и понимаю: себе самому по шее дать надо. Не он, мать его пуританка, не он! А потом меня поймали за шкирку... Сижу сейчас и думаю: а если бы нам местами поменяться? То есть, ты в Сибирь едешь, на поезде чух-чух, а я в могилке под дубом ноги вытягиваю. Тихо так, спокойно, соловейко прилетит, песенку споёт (а слышно ли соловья из-под земли? Попрошу, чтоб громче пел. Громче пой! Покойникам не слышно). А может, пойду к Богу, про беды на Украйне расскажу, а он и сжалится, прогонит москалей. Ха-ха. Это я в детстве маме сказал так: «Бог сжалится и прогонит москалей». А мама — давай злиться. «Глупостей, мол, не болтай». Ах да, могилка… Что, Сашка, уютно тебе там? Вот мне в тюрьме не очень. Хотя чего я?.. Мёртвый и пожаловаться не может, если могилка тесная. Хотя вроде бы вырыли широкую. Решил, местами лучше не меняться. И надо мной землю посыплют, и надо мной трава прорастёт, букашечки всякие ползать будут. Хотя какая в Сибири трава? Полгода снег лежит поди! Вот тут и позавидовать тебе, брат, можно: на родной земле упокоен. Помнишь, флаг повесили в деревне? Красиво так висел, ещё ведь зима была, белым-бело вокруг, а флаг синий с жёлтым, издалека заметишь. «Умру, — говорил ты. — А москалю флаг не отдам». А флаг правда не отдали. Накрыли им тебя, когда хоронили. Мне тогда совестно немного стало, как будто саму Украйну хороню, да сообразил потом: флаг-то — не вся Украйна. Обед разносят, а я и не голоден. Загрустил вот из-за Гончаренко этого. Жив! Жив, поганец, а надо бы башку открутить! Эх, Сашка-Сашка! Прости дурака…