Часть 1

"— Не знаю, кажется, всё слишком переменилось." Лена всегда любила лето, в тот летний день было тепло и солнечно, папа как обычно включил радио. Помехи сменились на голос: «Граждане и гражданки Советского Союза! Советское правительство и его глава товарищ Сталин поручили мне сделать следующее заявление:» Тревога вмиг появилась на лице родителей, когда диктор начал свою речь. «Сегодня, в 4 часа утра, без предъявления каких-либо претензий к Советскому Союзу, без объявления войны, германские войска напали на нашу страну, атаковали наши границы во многих местах и подвергли бомбёжке со своих самолётов наши города — Житомир, Киев, Севастополь, Каунас и некоторые другие, причём убито и ранено более двухсот человек. Налёты вражеских самолётов и артиллерийский обстрел были совершены также с румынской и финляндской территории...» С тех самых пор, всё и началось. Когда отец с братом ушли на фронт, а над мирным небом пролетели первые самолёты, жизнь стала похожа на жалкие останки прошлого. Может, в первое время всё ещё было в порядке. Вот таже самая хата, маменька недавно ушла доить корову, а маленький Вовка ещё не умел ходить. Все воспоминания и вещи, всё осталось. Только вот, стало как-то чересчур пусто. Свет в оконце также светил, за окном также холодало. Скоро пойдёт первый снег, наверное, со снегом всем станет легче, а с новым годом всё тем более должно наладиться! А мама, ведь, она ещё ни разу не жаловалась, ни разу она не видела, как мама бы плакала. "— Не будь тебя на свете, не знаю, как б сейчас жила." Девочка частенько представляла как они будут вместе праздновать новый год. Было ещё совсем рано, ни единой снежинки не упало на землю, а мысли так и залетали в голову, с каждым порывом прохладного ветра, срывающего единичные листья, на почти облысевших деревьях, мысли посещали всё больше. В голове всплывал образ, как они с мамой наряжали только что принесённую из леса ёлку, тогда Саша натаскал много-много хворосту, чтобы хватило ещё надолго. А Вовочки тогда ещё и не было. Ему только в будущем предстояло взглянуть на мир. "— Вот бы и в этом году всё было так, только в этот раз с Вовой." Внутренний монолог прекратил какой-то слишком жалобный всхлип Вовки. Его старая люлька стояла неподалёку, она всегда тут была, кажется, ещё от покойной бабушки. Она хотела, правда хотела не терять надежду. Она верила, придут наши, убьют фашистскую гадость, и всё вернётся на круги своя, прямо как и говорили взрослые. "— Приятных воспоминаний — много не бывает." Девочка помнила, как ещё осенью родился Вовчик, как все радовались, и как она думала, что теперь всё будет точно лучше! Мирная жизнь была куда лучше такой. А это? Что это? Это какое-то подобие жизни. Непонятно где Сашка, где папа. Непонятно где пол посёлка. Да и вообще ничего непонятно. Раньше всё это могло казаться только ужасным сном, кошмаром. Но, похоже, кошмар уже выбрался за границу дозволенного. Приезжали венгры, как говорится, за провизией. Образ с силуэтами людей в форме, долго не выходил из головы. А эта чуждая иностранная речь только отталкивала. Они забрали коров, птицу, молоко, и как след их простыл. Тогда, кажется, все выдохнули с облегчением. Только позже, в поселке узнали, на обратном пути на мадьяр партизаны напали, тогда четверых убили. Офицера и троих солдат. Той ночью дома никто не спал, сидели и дрожали, что же теперь будет с ними? Может, солдаты придут мстить, может, будет только хуже. Спать впервые не хотелось. Впервые даже Вовочка совсем затих. "— Тогда ещё было куда стремиться. Наверное." Солнце необычно долго не хотело подниматься, или может, так лишь казалось испуганному детскому сознанию. Казалось, Леночка бы никогда не вышла сама, ноги бы точно подкосились от страха. Может и правда, что люди начинают ценить, только когда теряют. Кто-то теряет вещи, кто-то сон, а кто-то мирную жизнь. И ночь эта, была как никогда раньше — слишком тихой. Как будто сама природа предчувствовала что-то ужасное, что не могло не настораживать. — Мама, — шёпотом решилась спросить Лена, — А может они не придут? — Надеюсь, доча. Надеюсь. Сашка бы точно сейчас не струсил, а пошёл искать решение, или потащил бы семью в лес, подальше отсюда. Но Саши тут нет. Если только страх и темнота. Утром уже не кричали петухи как раньше. Сейчас всё словно повернулось в противоположном направлении. Теперь, все мелочи, стали вдруг такими важными и существенными. Как только первые лучи взошли на небе, тётя вышла посмотреть, что вообще твориться на посёлке. — К нам мадьяры едут. — фраза донеслась как из-под воды, но при том, как кувалдой по голове. В этот раз, всё кажется было куда хуже. Людей всех вывели, построили в шеренгу, а потом заставили раздеться. Одежда плохо поддавалась, её словно приклеили, и как не вовремя. Мама держала на руках брата, а Лена стояла рядом. Все до самого вечера стояли босиком на улице, в одних рубашках. А температура ведь, совсем не летняя. Пальцы через несколько часов почти не чувствовались, только вот, что поделать? Что может быть хуже? Ну, вот что? — наверное думали многие. Только, венгры быстро смекнули, всего этого мало. Тогда, решили глумиться. Недалеко стоял колодец, метров так сорок в глубину. Только недавно оттуда все мирно воду набирали, а теперь, Венгры туда скидывают детей. Отбирают и под крики и мольбы родителей, ребёнок быстро затихает в тёмной бездне. Ноги дрожали, сердце забилось быстрее, а взгляд всё время падал на Вовку. Как же ведь он? Что будет с ним? А когда очередь дошла до мамы, она всё также держала Вовку. Маленький, совсем ещё глупый и беспомощный. Очень за него Ленка испугалась. Как же так? Ведь, не может он вот так сейчас умереть? Слёзы уже сами текли по щекам, и непонятно было, то ли в мыслях она плачет, то ли наяву. А ведь мама его не отпускает. К себе прижала, и не даёт его в руки гаду. Всё внутри сжалось, когда мадьяр чиркнул спичкой. В глазах Лены всё потемнело, когда матери заживо подожгли волосы. Это гадкое чувство, когда ничего не можешь сделать, переполняло как никогда. Внутри всё билось и сжималось так, как никогда до этого. Мама кричала. Так кричала что уши заложило, а слёзы уже скрывать не получалось. В себя она пришла, только увидев маму совсем рядом. Голова в страшных ожогах, кожа на кончиках ушей слегка слезла. Взгляд у неё словно безнадёжный, совсем не такой, как раньше. А Лена кажется уже не могла ничего сказать, не могла нормально думать, только смотреть. — Живыми не останемся... — вдруг раздался дрожащий голос мамы, — Если расстреливать будут, ты падай под меня, я тебя прикрою. Всё происходило как в тумане. Бабу Марину застрелили, и тётю тоже застрелили, а перед этим изнасиловали на глазах у всех. Много тогда было криков и слёз. Между ног бедной тёти, сочилось много крови, смотреть на это было невозможно, но все смотрели. Всё было так неестественно, так ненормально и отвратительно, что рвотные позывы сдержать было сложно. Наверное, в этом помог только страх. А остальные всё так и стояли босиком в этой несчастной луже. Запуганные, опустошённые и разбитые. Все стояли, ждали своей смерти. Совсем недавно она ещё надеялась на нормальную жизнь, надеялась дождаться папы и брата, встретить несчастный новый год, увидеть первые снежинки, но, похоже скоро всё оборвётся. "— Скоро всё закончится." — твердил внутренний голос, что так и не получалось заглушить. "— Нет! Нет! Не хочу умирать!" "— Но, придётся." Приложив руки к лицу, она закусила губу, в попытке не закричать. Всё это так отвратительно, и эти мадьяры, и эта война. Колени дрожали, но только глянув вниз, она поняла, — описалась. Мерзкая телесная жидкость струйками текла по босым ногам. В обычное время, подумала бы: «Какой позор...» Но сейчас, это казалось так неважно. Так незначительно и пустяково, что не хотелось даже замечать. Когда уже вечерело, стали расстреливать. Кажется, всё вновь прошло как в тумане. Пуля в грудь, и бездыханное тело уже лежит на земле. Лена не помнила как тогда упала, и как мама её закрыла. Помнит, как на полумёртвых людей полетели гранаты. Взрывы оглушали, но почему-то она всё также находилась в сознании. Люди, даже кто ещё был жив, кто без ног, кто без рук. А вокруг только запёкшаяся кровь, кишки, и оторванные ещё тёплые конечности. Теперь стало действительно пусто, так, как никогда до этого. Это чувство нельзя сравнить ни с чем. Как будто, из сердца вырвали какой-то очень огромный кусок, и бросили тебя на произвол судьбы. — Стойте! — раздавался надрывный женский крик, буквально в паре метров.— Добейте! Добейте меня! У меня ног нет! Как на зло, воспалённый разум смог узнать в этом голосе соседку. Она кричала, так же как и остальные до этого. Мозг уже не мог всё это воспринимать. А когда по голове прилетело осколком, так тем более. Сколько она так лежала, — не знала. Глаза просто смотрели в пустоту, а мамино тело накрывало будто одеялом, тёплым и таким родным. Маленькое тельце братика лежала совсем недалеко. Он не кричал, не плакал, и уже не дышал. Как много было у него впереди. Родись он в другом месте и в другом, каком-нибудь далёком мирном месте, он бы мог отметить десятки новых годов и дней рождений. Но теперь, он лежит тут, ещё тёпленький, и такой беспомощный. Наверное мадьяры уехали, ведь вокруг ничего не было слышно. На дрожащих конечностях, девочка поднялась из под матери, вся в крови, чьих-то кишках, и с ногами в моче. Круглыми и печальными глазами она посмотрела на небо, такое тёмное, большое, и словно равнодушно смотрящее в ответ. Наверное, где-то там сейчас Сашка с папой, думают и ждут, знают что кто-то ещё ждёт. Только вот, теперь уже не дождётся. Сейчас ведь где-то живут люди, что каждый день видят только мирное небо. Сейчас наверное кто-то спит, а кто-то смотрит в глаза любимым. Ведь не может быть так, что война везде? Маленькие белые точки она увидела сразу. Вот и снег пошёл, — только теперь, кому он нужен? "— Снег в этом году рано." Пара снежинок упали на грязное детское лицо. Такие холодные, маленькие, белые, но теперь совсем не важные. Теперь, совсем не нужные. Она протянула руку, ловля очередную снежинку, что мгновенно таяла в руке. Наверное, уже не будет нового года, уже не будет встречи с папой и Сашкой, уже ничего не будет. Уже ничего не нужно.