***

Он всегда заходит в бар с чёрного входа — нéчего такому, как он, светиться среди обдроченных соплежуев, которых охрана решила не впускать. Цепким взглядом осматривает помещение — сам бар, и расслабленные лица посетителей, и увлечённых танцем девушек. Персонал бара не сразу замечает его, а как замечает, то к нему тут же спешит девушка, одна из недавних новеньких, ещё розовощёкая и с блеском надежды в глазах, но её тут же оттесняет старшая, та, что уже не танцует и с клиентами редко выпивает, а больше следит за порядком. — Здравствуйте, Молодой Господин, — говорит она, чуть кланяясь. Здесь волшебный мир, где ни у кого нет настоящих имён, и ему это нравится, от обращения “Молодой Господин” сразу чувствует себя на добрый миллиард лет моложе. — Ваша любимая вип-комната свободна. Она работает здесь не первый год, и уже знает, что его злит и как его задобрить — а он вовсе и не против, когда его пытаются задобрить, сразу становятся такими покладистыми и раздвигают ноги ещё до того, как об этом попросишь. Молодой Господин кивает ей и позволяет проводить себя до его любимой вип-комнаты. В отличие от клиентов, он никогда не выпивал и даже девушек смотрел не при каждом посещении, а когда всё же смотрел, то ограничивался лишь взглядом, не думая даже воспользоваться собственноручно установленными расширенными услугами бара. Молодой Господин скорее был похож на короля, что лениво обходит одно из своих бесчисленных владений, но каждая девушка бара знала, что то была напускная леность — Молодой Господин заметит каждую маленькую деталь и каждый незначительный промах, и назначенная им цена за ошибку всегда неподъёмно высока. Он приходил в бар в костюме, двубортном пиджаке с белоснежной рубашкой под ним, отглаженных брюках с идеальной стрелкой и начищенных до блеска туфлях, подчёркивая этим лишний раз, что здесь он вовсе не для праздного расслабления. Опирался на трость со стальным круглым набалдашником — и когда он шёл, прихрамывая на правую ногу, со спины казалось, что перед вами человек в годах, но нет, Молодой Господин и правда был молод внешне, а о причинах его хромоты оставалось лишь догадываться.  В вип-комнате, где музыка звучала чуть приглушённее и не крутились по всем сторонам мигающие разноцветным светом софиты, он тут же, даже с некоторым облегчением, расположился на диване, отставляя в сторону больную ногу и ставя трость рядом, — девушка остановилась у входа, ожидая указаний. Если кому и придётся танцевать сегодня для него, то точно не ей. — Как там новенькие? Надеюсь, что справляются хорошо, потому что другого выбора у них нет, — произнёс он звенящим и как будто вечно смеющимся голосом. — Луну часто… забирают в вип-комнаты. Солярию в разы реже, но она хорошо показывает себя в основном зале, так что, думаю, проблемы в этом нет, — дала девушка краткий отчёт. — А что насчёт Звёздочки? — Многообещающий потенциал, но всё ещё слишком стесняется. Мы работает над этим. — Что ж, может быть, мне стоит помочь вам с этой нелёгкой работой. Зови её сюда. Девушка кивает и выходит, но Молодого Господина не оставляют в одиночестве надолго. Свет на пару тонов приглушается, но загорается за шторой, отделяющей от основного пространства комнаты сцену с пилоном, и из скрытой дверцы выходит Звёздочка — из-за шторы виден лишь её силуэт. Сначала раззадорить, растормошить фантазию, и может быть, когда клиент наконец увидит всю картину или даже больше, он задумается над тем, как бы не заканчивать приятный вечер на одном лишь танце. Да, Звёздочка действительно стесняется — Молодой Господин видит это по её скованному, но не лишённому изящества танцу. Он не торопит её, не отдёргивает порывисто штору, как прочие посетители — даёт ей время привыкнуть, что в комнате есть кто-то ещё, что за ней наблюдают. Через какое-то время, идеально выверенное для того, чтобы разжечь желания клиента, она сама тянет за край шторы, медленно открывая тонкие ноги — от розовых туфель с ремешками на высокой платформе до нежных, словно обруч из взбитых сливок, подвязок на бёдрах, — а потом и всё своё тело, облачённое в прозрачно-розовое кружево, подчёркивающее её фальшивую чистоту и невинность. За эти года, что они не виделись, из замызганного утёнка с вечно обломанными ногтями она расцвела в действительно красивую женщину — круглое лицо обрамляют каштановые кудри с рыжими переливами, и такими же каштановыми глазами с томным взглядом она смотрит на Молодого Господина, как тут же отшатывается к стене, сжимается, и в глазах её теперь ужас, удивление, смятение. Вся сексуальность из её образа тут же улетучивается.  — Ты! — восклицает она звонким голосом. Биппер скалится в улыбке, а тонкий зрачок жёлтых глаз становится как будто ещё уже. — Давно не виделись, сестрёнка! Уж не думал, что найду тебя в таком месте. Стоило покинуть тебя, как ты тут же рухнула на самый низ! — Когда Диппер пропал, родители потратили все деньги на детективов и сыщиков, лишь бы его найти, — к Мейбл возвращается её смелость и решительность, она подходит к краю сцены, спускается и подходит к нему, уперев руки в боки. — Денег на оплату колледжа для меня попросту не осталось, — говорит она тоном, будто бы он должен почувствовать свою вину. Как будто бы он умеет чувствовать свою вину. — Какая досада, — протягивает он, только удобнее располагаясь в подушках дивана. — Зачем ты здесь? Такая наглая. Будто она тут хозяйка, будто бы это он вторгся в её обитель и начал диктовать свои правила. Может, это и правда было так, может, это и правда была её обитель, где она соблазняла мужчин, вытягивая из них деньги — но эти деньги стекались к нему, и ошибочно было предполагать, что даже в женских обителях правила пишутся не мужчинами. Биппер же лишь разводит руками. — Я владею этим местом, подруга! Пришёл посмотреть, как справляется с работой мой новый товар — а товар вы, девочки, весьма прибыльный. До попадания в ваше измерение даже представить не мог, насколько же выгодно кормить народ их же фантазиями! — Владеешь..? — растерянно переспросила Мейбл. — Зачем вообще демону деньги? Правая бровь Биппера чуть дёргается. Незаметно, мимолётное движение — но более опытные девушки в этом заведении уже бы увидели надвигающуюся на них опасность в лице тяжёлого набалдашника его трости. Ах, бедная, ещё не имеющая такого опыта бедная Мейбл. — А вот это, Звёздочка, уже не твоего ума дело, — ответил он, и его голос пока что всё ещё звучал смеющимся. — Верни тело брату, — цедит она. Сложно выглядеть угрожающе в розовом кружевном белье, но она старается. Ох, как же она старается. Подходит, надвигается на него, опирается руками о спинку дивана по обе стороны от его головы. — Зачем же мне это делать? — Биппер отвечает на вызов, подаётся вперёд, и оказывается с ней нос к носу. — А зачем тебе вообще тело моего брата? — Затем, что это оказалось гораздо забавнее, чем я помнил! — он откидывается обратно на подушки. — Неисчерпаем интерес того, что можно творить с вашими живыми человеческими телами, а уж с каким количеством искушений и желаний вам приходится бороться каждый день, ух! Испытание порою сложнее захвата галактик! И ты, дорогая моя Звёздочка, даже не представляешь, как увлекательно исследовать все те оттенки сладостной боли, что вы только можете испытывать и какими только органами вы можете это испытывать! А какие гениальные сонеты при этом выдают ваши тела, ты только послушай! — и Биппер сгибает хромую ногу, и она откликается хрустом, от которого Мейбл невольно кривится. — Не пятая симфония, но уже близко, не правда ли? — Неужели ты сам… себя?.. — она отступает назад. Ей жутко не то что задать, а даже думать об этом вопросе. — А какой из возможных вариантов ответов на этот вопрос ты хочешь услышать меньше, м? — риторически вопрошает он, и вечная ухмылка пропадает с его лица. — Это был увлекательнейший разговор, но теперь я хочу увидеть то, за чем сюда пришёл. Так что, дорогая, к шесту! Мейбл смотрит на него долго, поджав губы. — Нет. Биппер хватает трость. В душном, заполненным кальянным дурманом и пряными духами воздухе она проносится со свистом — и рубящим ударом опускается на плечо Мейбл, заставляя её вскрикнуть. Теперь к ней явственно придёт понимание, кто тут на самом деле хозяин. — Танцуй! — рявкает Биппер, и его голос больше не смеётся, а клокочет яростью. Мейбл медлит, отступает ещё на шаг назад, но он нетерпелив — и трость опускается ещё раз, на этот раз на бедро, аккурат между бисквитной подвязкой и линией кружевных трусиков. Она сгибается, но всё ещё стоит на ногах, запоздало стонет сквозь сжатые зубы. Биппер знает, что при таких ударах боль приходит постепенно, толчками, но потом заполняет всё твоё существо, так же как фиолетовые разводы гематом заполняют белую кожу. Мейбл всё же забирается на сцену, перекидывает ноги через пилон, как Биппер прерывает её: — Танцуя, помни, что в этой голове, — от красноречиво стучит пальцем по своему виску, — сидит не твой брат, но вот тело, — и он обводит всего себя рукой, — тело точно его. Кривясь от боли, Мейбл пытается танцевать, пытается не смотреть на Биппера, и особенно пытается не смотреть на его пах, не думать о том, топорщатся ли складки брюк просто из-за положения ног или дело уже далеко не в этом, и всё из перечисленного получается из рук вон плохо. На плече и бедре расползаются синяки, и каждое следующее движение даётся всё труднее и труднее, больнее и больнее, и ей бы кричать — но она до боли сжимает зубы. Всё ещё чрезвычайно гордая.  Биппер не выдерживает наблюдать за её гордостью слишком долго — закатывает глаза и махает рукой. — Хватит, остановись. Мейбл падает на сцену, прижимает ладонями места ударов. Руку и бедро крутит, как при судороге. — Видимо, пребывая в теле сопляка, сам со временем становишься сопляком, — он поднимается с дивана и, подобрав трость, прихрамывает к ней. Она поднимает голову, смотрит в лицо Биппера, такое родное и чужое одновременно — и он берёт ей пальцами за челюсть, задирает голову ещё выше, смотрит прямо в глаза. Он жаждет увидеть слёзы, жаждет, чтобы его пытались разжалобить, но нет — во взгляде всё та же гордость. — Что я могу сделать, чтобы ты вернул мне брата? — тихо говорит Мейбл. Биппер заинтересованно наклоняет голову набок. — А на что ты готова ради этого? Мейбл задумывается, отводит взгляд в сторону, и снова переводит его на Биппера. — Не на всё. Но на многое, — отвечает она. Он расплывается в улыбке — треугольной и жуткой, не сулящей ничего хорошего, улыбке. — Что ж, вот с этим уже можно работать.