Глава 16: Именем тех, кого больше нет

«Когда в море падала звезда, сирена пела не ради мрака — а чтобы нести её свет дальше. Память — это парус, а не якорь.»

      Константино не сразу понял, что случилось.       Тело Летиции ещё было чарующим, обволакивающим, и его пальцы всё ещё надежно держали её талию, и дыхание шло вразнос, с хрипотцой, от жара, от восторга, от нее. Она была над ним, такая лёгкая, такая податливая, и Константино шептал, касался, думал: всё, наконец, как надо. И когда Летиция наклонилась, и пропела что-то искушающе — он не сразу понял.       Не сразу осознал, что в её голосе не было страсти. Там было прощание и сжигающая, всеобъемлющая ненависть.       Резь разлилась по животу вязкой волной, замедленной её голосом, проникающим в самую суть. Константино всё ещё держал Летицию — бедром прижавшись к её бедру, в груди защемило, губы были полуоткрыты… и только в следующую секунду осознание догнало его.       Удар.. Лезвие. Она.       Мышцы вздрогнули, хвост подался резко, рефлекторно, как и правая рука — отбросить, защититься, вырваться. Но тело не подчинилось до конца, ослабло слишком медленно. Слишком тяжело. Губы вспыхнули от крови. Он хотел что-то прохрипеть — то ли проклятье, то ли имя — но она не дала.       Потому что глаза Константино уже смотрели.       Летиция возвышалась над ним. Халат был отброшен в сторону, чернильные кудри, пахнущие солью, прилипли к шее, грудь вздымалась неровно, а улыбка блестела на губах. На фоне окна, за которым плыли искры корабельных двигателей, дальние огни мёртвых станций и холодные сполохи далёких солнц, Летиция выглядела не смертной, не девочкой.       Судьбой.       И Константино замер — не от раны. От лица.       Он знал это выражение. Видел его однажды, до ласки, смерти и имен.       Когда Константино увидел её впервые, Летиция стояла у водной кромки, с тем же взглядом — гордым и далеким, как будто ни он, ни Империя, ни сама жизнь не имели над ней власти.       Как будто Константино — не равен ей. Никогда не был. А Летиция — выше.       И сейчас — на него взирала та самая, настоящая. Облизывающая губы неторопливо, еще даже не испачканная его кровью. Хищная, красивая и ужасная.       В её устах жила ярость — святая, как пламя древнего жертвенного костра. И ему было неведомо, за что она его бросала в это пламя.       — Лети… захотела вспомнить корни?.. — пророкотал Константино почти ласково, улыбаясь ей мрачно, сквозь жжение и гордость от её удара. Рука скользнула к животу, нащупала рукоятку – мышцы разорваны, лезвие вошло глубоко, в мягкие ткани.       Лавандовый взгляд вернулся к ране Константино – ослабевшие пальца все также сжимали черную рукоять. Ноша поступка наконец настигла её пониманием, страшным, как лёд, что расколол её сердце на мельчайшие осколки - Летиция смотрела на черноту, расползающуюся по его животу, и в выражении мелькнуло не торжество, а глубокий, потрясённый ужас.       Мгновение она была беззащитна — перед собой, перед тем, что сделала, перед тем, кем стала.       И Константино увидел это. Увидел заминку Летиции, её слом, её неготовность довести удар до конца — и не упустил шанса. Его глаза вспыхнули алым стальным огнём воли, и разрывающая ломота притупилась, вытесненная тренированной хваткой бойца. Константино рванулся вперёд неистово, как зверь, почувствовавшего колебание добычи. Когтистая ладонь, разодранная и истекающая кровью, горячая от собственной муки — впилась в её бедро, перехватив грубо и стащив вниз, прямо на себя.       Кинжал погрузился глубже от его движения – и Константино ослепил новый прилив боли, сжиравший, как пустота, прорвавшая его изнутри. Он пошатнулся, и гребень опасливо раздулся, и в гортани вспыхнул хриплый, почти звериный рёв.       — Моя... песенка... — выдохнул он, и губы расползлись в мерзкой, почти нежной ухмылке. — Ты, значит, решила… научиться быть мной?       Летиция вскрикнула внезапно и коротко, почти испуганно, пытаясь вырваться, не ожидав такого рывка — с силой, которую она не предвидела от того, кто уже казался сраженным смертельной раной. Пальцы сомкнулись на её коже так плотно, что обожгли — хоть Константино не желал ранить, лишь удержать и оглушить рывком, подмять Летицию под себя.       Она дернулась вновь — бесполезно. Перед ней был не мальчик, не растерянный возлюбленный, а адмирал Империи, ветеран с тысячами битв за плечами, боец, умеющий убивать даже тогда, когда жизнь вытекала из него. Мужчина, привыкший побеждать и подчинять, даже если мир вокруг рушился на части.       В висках зашумело, и горькое осознание настигло отрезвляюще: она не ровня Константино в прямой схватке, никогда не была.       По телу пробежала дрожь — и, отозвавшись инстинктом, из десен вырвались сами охотничьи клыки, древние и белоснежные, изогнутые серпом. Летиция не хотела этого, но природа внутри неё, старая и дикая, не спросила позволения. Она вцепилась в руку Константино, ослепленная яростью, смешанной с испугом — и кожа, мышцы, сухожилия с ужасным треском разошлись под её клыками от плеча до запястья. Густая и вязкая кровь, солоноватая и горькая, наполненная чужим гневом, хлынула ей в глотку. Сирена в ней воспела ликующе, наслаждаясь одними запахом и вкусом, впервые за многие годы оказавшись на охоте.       Но Летиция… Летиция не могла. Она давилась кровью, содрогаясь не от захлебывающегося восторга — от ужаса. Оттого, что это был он. Её Тино.       Константино всхрипнул, но, хоть и без сознания от боли, перехватил её челюсть свободной рукой. Его ладонь, скользкая от крови и слюны, врезалась в её подбородок, словно стальные тиски, и зубы обезумевшей сирены перехватили его запястье, разрывая плоть. Летиция пискнула жалко и тонко, как птенец в когтях орла. Константино мог бы сломать её одной рукой. Даже так, истерзанный и ослеплённый выворачивающей наизнанку боль.       Но он не стал.       Он тягуче долго, пошатываясь, сдвинулся назад, выпуская Летицию из рук. В глазах его горела злоба, пульсировавшая невыносимо ярко — и вместе с ней мелькнуло то, чего она совсем не ожидала. Хвост замахнулся – и опустился изогнутой дугой на постель безвольно. Константино не смог: даже истекая духом, почти изувеченный её чарами и зубами — не смог причинить Летиции по-настоящему непоправимый вред.       В ушах звенела сводящая с ума тревога. Губы и подбородок были перепачканы кровью Константино, и от этого вкуса тошнило невыносимо. Она вдруг поняла — её обдало как ледяной водой, — что страшно, непоправимо недооценила Константино, забывшись своим могуществом. Он оставался страшен, как сама бездна, которую невозможно было приручить.       И Летиция сделала единственное, что смогла. Рот ее приоткрылся, и мелодия сорвалась, едва не беззвучно, не прозвучав во внешнем мире. Она разлетелась по каюте, ударив по металлическим панелям и отскочив от стеклянной стены, и сама ткань ночи затлела. Не отозвавшись ни словами, ни нотами, а чистой вибрацией сути сердца. Она вгрызлась в сознание безудержно и без разрешения.       Потому что голос сирены не был лаской, оружием или местью.       Он был приговором.       Константино стоял перед алтарём, а песнь её была его последним исповеданием.       Но в первые секунды ничего не изменилось.       Константино не замер, не покорился сразу. Он рванулся вперёд, лицо исказила первобытная свирепость, и зубы клацнули перед её лицом со звериным, судорожным рыком. Магия голоса Летиции ударила его стремительно, как волна в скалы, но не сбила сразу. Он мотнул головой, зарычав глухо и колко, борясь со всполохами роя голосов внутри собственной головы.       Пальцы Константино судорожно сжались в кулаки, и в зрачках вспыхнула такая непоколебимость, что даже сирена в ней на мгновение замешкалась, потрясённая.       Константино не должен был сопротивляться. Никто не мог.       Но он боролся.       — Не… выйдет… так… легко… — прорычал он сквозь сжатые зубы, мотая бездумно головой, пытаясь вытряхнуть её зов из своего разума. — Не выйдет, слышишь, Лети… Не со мной…       Его голос срывался, становился то тише, то громче, почти переходя на ломающийся рык. Константино пошатывало от усилий, но он тянулся, тянулся к Летиции, и в его глазах плескалась ненависть, перемешанная с бездумной любовью, невыносимо живой даже сейчас.       — Я… не… твоя… добыча… — прохрипел он, и лицо его исказилось от гнева бессилия. — Я… твой… муж…       Но песня не стихала, становилась обволакивающее и переливчатее, и пространство потекло, искажаясь, потеряв четкости границ. Вся мощь её голоса звучала, сплетаясь с реальностью, звуча теми древними, почти забытыми оттенками сила Васаата, величием Чёрных Морей.       Константино зашипел отчетливее и дёрнулся, как волк в силках, но с каждым её вдохом внутри его сознания стягивались невидимые, жёсткие нити. Он сопротивлялся неистово, почти до судорог — чешуя закостенела, мышцы ходили буграми, и гребень раскрылся, засверкав пурпуром. Он бормотал что-то неразборчивое, ругался и рявкал Летиции навстречу, пытаясь заглушить песню собственной тягой.       — Не… смей… Летиция… — его голос дрогнул, и впервые в нём прозвучало что-то похожее на бессилие. — Ты… не… имеешь… права…       Но голос сирены давил его волю, буйство и резь в животе. Мучительно тягуче, Константино замедлялся и слабел, покинутый превосходством с пульсирующим потоком крови. Рёв зверя не затихал — но слова его уже не откликались угрозой, одним бессвязным, сломанным эхом того, кем Константино был всего мгновение назад.       И только когда он окончательно затих, когда взгляд помутнел и пальцы разжались в бессилии, Летиция позволила себе моргнуть. Без торжества и издевки, полная странной, изнуряющей тоской. Она стояла над тем, кого любила двенадцать лет. Над тем, кого своими руками ударила в самое уязвимое место, и, глядя в его глаза — подавленные цепями чар, но всё ещё горевшие предательством и одержимостью, — она видела: Константино не побеждён, едва ли на мгновение усмирён.       Взгляд того, кто умирал стоя.       И однажды Летиция видела его смерть — в приступах сновидений – и может, это тоже —её проклятый сон?       И эта мысль страшила хуже ножа в спину, вырванного крыла и отобранного голоса.       Рука Константино лежала на животе, прикрыв тьму, и кровь лилась на простыни, чёрная и вязкая, как нефть, и по левому плечу, из разодранных мышц, помня звук её зубов, плоть зияла разрывами. Константино пытался подняться, как на костях упорства, как чудовище, не погибшее в огне.       Голос Летиции — высокий и тянущийся, рвался сквозь распоротую обидой гортань.       Она пела — как луна, обманувшая солнце, не для света, а чтобы затмить его навсегда.       Константино не мог её ударить, сдвинуться с места. Мог только смотреть — в лицо, в силуэт, дрожащий на фоне холодного неба.       И понимая: Летиция его держала, и не собиралась отпускать.       Как он когда-то — её.       Хвост Константино качнулся, скользнув по её, дрожащему безустанно, переплетаясь. И Летиция не могла, не могла его одернуть, не могла отстраниться прочь, хоть и бездумно искушаясь бегством. Но приказ зазвучал негласно и жестко.       СТОЙ. НЕ СОПРОТИВЛЯЙСЯ.       И Константино осел на постели, хоть и не желая. Разум его ещё скользил и искал путь, бился — но тело ему больше не принадлежало. Руки не слушались, опустились вниз, а глаза прикрылись. Ни одного возгласа не вырвалось из его груди: но Летиция видела, как таяло осознание в его лице, покоренное магией и раной.       Она отвернулась – жгучие слезы катились по щекам, не вынеся видя её и любимого, и самого ненавидимого, распластанного в луже крови. Летиция бродила кругами, представляя Константино таким, вкушая сладость мести, обнажая клыки, но сейчас не могла вынести последствий. Руки ее – нежные, не испещрённые битвами и шрамами, все в липких пятнах крови, дрожали. Она всхлипнула – и утерла кулаком.       Не время, не сейчас.       Летиция скользнула к шкафу, сдвинув гладкую панель в сторону. В миссии прежние роскошные струящиеся одеяния были забыты, заменены полевыми тусклыми вещами. Тонкие цепочки на талии, драгоценные осколки пирсинга блеснули в свете панели — и исчезли под тканью чёрной водолазки и узких брюк, чётко сидящих на теле. Под ними скрылись и следы крови, расчертившие белоснежные сверкающие узоры – алый на белом, на её светлой коже. Травяной плащ лёг на плечи, застёжка щёлкнула.       Из-за сложенных вещей, костюмов, Летиция вытащила сумку. Ту, что собрала перед миссией по настоянию Ригеля, не веря в его предостережения. Вода, тонкий нож, сухие перекусы, незаметные богатства – золото, простые цепочки, драгоценности. Самые легкие памятные артефакты. Утепленные краги, кофты и брюки.       И Константино смотрел и видел, с полураскрытым ртом и алой пеной в уголке губ – Летиция готовилась и знала. Она всё спланировала.       Сучка.       Она стонала над Константино, улыбалась, целовала, касалась — всего два часа назад, и уже тогда ненавидела. Летиция его пыталась споить – потому была такой пьяняще игривой, потому кормила виноградом с руки, жадно рассматривая, как дергался кадык при каждом глотке. Она его очаровала – настолько, что он не придал значению ни теням на скулах, ни заострившемуся лицу, ни голоду в бездне зрачков.       Как жрица у чёрных алтарей, она произносила свой приговор — не ради мести, а ради того, чтобы назвать правду, которой он никогда бы не вынес.       Рыдания терзали её – Константино знал, как знала добыча эмоции хищницы. Движения Летиции были нервные, крылья мертвым грузом падали на белый мех ковра, а хвост волочился следом, отстранившись от его собственного. Даже чешуя, что блестела и сверкала, потускнела, разбитая трагедией.       Её руки дрожали, сжимая ремни сумки — и дрожь бежала дальше, по плечам, по крыльям, по самому сердцу. Она не могла заставить себя взглянуть на Константино, услышать слышать его хрипы, дыхание. Её собственное сердце билось в горле, обжигая грудь. Летиция пела, предвещая смерть — но слышала лишь собственный крик. Мир рассыпался зыбкостью, как песок, где утопали её любовь, её вражда, и всё, что связывало их.       Она хотела бы закрыть уши — чтобы никогда не слышать, как он ещё хрипел, как Константино ещё звал её. Но не могла.       И голос её, когда Летиция повернулась, не ласкал – рубил страшнее палаша.       К УПРАВЛЕНИЮ. НЕ СОПРОТИВЛЯЙСЯ.       Корабль был безмолвен, как музейная галерея, где каждый изгиб стен был искусством, созданным для двоих. Бело-бежевые панели отражали мягкий свет, словно кожа, подсвеченная луной. Воздух здесь пах дорогим металлом и чем-то живым — тем, что напоминало об их совместной жизни. Всё ещё пахло ею. Им.       Словно корабль не знал, что внутри уже начался разлом.       Константино шёл впереди, неся своё ранение, как корону. Левая рука крепко прижимала живот, там, где теплился собственный охотничий нож, а правая скрежетала по панелям. Кривые борозды рассекали обшивку – треск разбивал сумрак флагмана. Константино цеплялся, хрипел, но шёл. Не падал и не сдавался.       Но каждая её команда — каждый шаг за его спиной — были для него не просто магией. Они были предательством. И глубже, под стальной решимостью, уже начинало зудеть едкое ощущение: Летиция не просто пошла против Константино — она выбрала момент, когда он был уязвимее всего. Когда он любил её без остатка, когда верил, что всё — навсегда.       Она сделала это тогда, когда он открывал ей свою последнюю уязвимость, когда называл её своим светом.       Теперь, видя, как она идёт перед ним — холодная, сосредоточенная, с чужой песней, — он чувствовал не только негодование. Летиция позарилась не только на его власть, но и ту сокровенную часть, которую он считал святым союзом. Это было не просто поражение — она отвергла каждую их ночь, все клятвы, все прикосновения, которые Константино называл правдой.        И он, упрямо и зло, цеплялся за это, зная, что никогда не простил бы — потому что простить значило бы признать, что Константино действительно потерял её. А он не мог. Никогда.       Он знал, что Летиция не убила его не потому, что не смогла — а потому, что выбрала не убивать. Это злило гораздо сильнее, чем рубец. Он, Адмирал, Покоритель миров, префект. Константино… влюбивший, взявший в брак, отдавший её всю любовь и чувство за эти года. А теперь — ведомый и раненый.       Идущий перед ней, как осужденный на казнь.       Летиция шла позади, без суеты, ступая бархатно и неслышно, как легкая тень. Свет в коридоре ложился на её плечи, как у скульптуры из старого мира, созданной для тяжести приговора. Она не проронила ни слова – ничего, кроме сухих приказов. Её голос, тяжёлый от магии, всё ещё держал Константино железной хваткой, пульсировал в самих костях. Он ощущал это слишком явственно — как вязкую нить, затянутую в сознание, пытался сорвать с себя морок, как сеть, но та скользила за мыслями юркой рыбкой, удерживая волю.       Они проходили мимо иллюминаторов, где текло звёздное пространство, залитое серым светом далёкого пульсара. Всё было красиво, как ложь и сон, из которого было невозможно выбраться.       И в этом сне — Летиция, обнажённая до сути, шла первым шагом своей новой войны.       Константино привстал, зажмурившись от пульсации крови, льющейся по бедрам — горячей и плотной, как яд. Где-то в глубине его тела не гибла тоска. Почему? Что произошло, что заставило Летицию расправиться с ним так, заставить корчиться от судорог боли? Почему та, кто смеялась, глядя с ним на созвездия, вдруг скрылась за крыльями сирены? Но в душе теплилось нечто иное. Восхищение? Горесть? Любовь, которой не должно быть после подобного? Константино не мог дать ответа даже себе.       Впереди — поворот, и уже слышен был пульс центра управления. Константино вел Летицию в ядро – туда, где должна была решиться судьба их мира, и где каждый шаг приближал к концу чего-то, что казалось вечным.       Комната управления распахнулась бесшумно. Двери, словно лепестки белого лотоса, скользнули в стены, открыв ядро корабля, где панели светились бежевым и янтарным, а в центре, как живое существо, пульсировала консоль. Всё дышало гармонией — совершенным слиянием формы и смысла, как в молчаливом храме.       Местом, где сбывались приказы и рушились империи.       Летиция ступила внутрь первой, и обернулась – к собственному мучению, видя Константино, остановившегося в дверях. Высокий, выносливый, облокотившийся на косяк, всё ещё державший руку на животе. Кровь сгустками сочилась сквозь пальцы, мерно капая на панели, но оставалась не замеченной. И глаза сверкали - алым, плотным, как раскалённый металл в ночи. В них не было покорности, присущей жертвам сирен.       Только ответный голод и непомерное желание.       Константино облизнул пересохшие губы, чуть наклонив голову, как зверь, почуявший тепло.       — Лети… милая. Освободи меня от влияния твоего голоса. Обещаю… — голос его прозвучал гортанно, почти ласково, но под ним сквозила буря. Слова тянулись мягко и почти убеждённо, почти любяще, но в каждом слове пряталось остриё. Константино не умолял — он охотился. Он всё ещё был Адмиралом. Всё ещё был её мужем. Всё ещё знал, как Летиция дышала, что чувствовала, как реагировала. Он сделал шаг внутрь, и свет на полу качнулся, отразившись на его лице тревожными тенями. — Не стану злиться. Всё будет хорошо. Как раньше.       Он стоял, как упавший бог, чьи алтари давно погасли, но голос ещё звучал — потому что бог не может замолкнуть, даже когда всё потеряно.       И Константино заметил сразу — Летиция вздрогнула. Это было мимолётно, но достаточно. Её плечи осели, а взгляд задержался на Константино на мгновение дольше, как будто он коснулся струны внутри, чересчур нужной и прочной, чтобы она могла её оборвать.       Потому что Летиция ничего не забыла, не вытравила. Потому что всё ещё где-то — любила. Не как прежде, не слепо, но телом, чревом, памятью прикосновений. Потому что в его голосе, сквозь кровь, власть и страх, звучало то, что было для Летиции когда-то правдой.       Константино выпрямился, хвост его приподнялся гордо. Ни боль, ни мука не тронули его в этот миг – ведь он напал на след, увидев, как был ей дорог. Хрустальные слезы сверкали на ресницах, губы трепетали. Не все было потеряно - Летиция всё ещё могла сорваться — к нему, назад, в то, что было, иначе бы праздновала, а не дрожала в испуге. Константино бы взял её на руки, даже раненый. Даже под её властью.       Он сделал ещё шаг. Он двигался медленно, как змея из преданий, вечный и неумирающий — и холодная мудрость его жестов пугала сильнее, чем кровь.       Летиция — не двинулась, но её лицо исказилось сокрушением. Так прорастали сомнения, так сеялась смута в разуме. Она смотрела на Константино, на плоды своих деяний, и впервые задумалась: а было ли реальностью то, что ей привиделось, а не игрой Черного Солнца? Не было ли это уродливым, искаженным, самым непостижимым сомнением в её душе, вытравленном наружу? Константино отвечал потерянно – не понимая, за что заслужил кару. Он выглядел одиноким и оставленным, и слезы гуще застелили зрение.       Но тени в командном центре сгустились, завихрились. Воздух повеял корой и сырым дымом – пока грузный силуэт не вычленился в ткани реальности, не поднялись мраком крылья позади Константино.       — Забери у него оружие, Лета, — напомнил ей Ригель, равнодушно осматриваясь, и фыркнул, поторапливая: — Быстрее. Имперская сталь пригодится.       Константино перестал двигаться. Глаза его, прикрытые пеленой измождения, почернели, расширились в непомерном шоке – выражение, которое Летиция не узрела никогда. Он обернулся - не веря самому себе, чей рокот услышал. Рокот, который не надеялся более встретить.       — НЕ СМЕЙ ВОЗВРАЩАТЬСЯ В МОЙ МИР! — Его голос сорвался не как приказ, не как угроза — как вспышка ужаса, растерзанный внутренний вопль того, кто считал себя вечным. Константино рванулся вперёд, сам себя не слыша, и хвост, издав жёсткий треск, рассёк дверь, там, откуда говорил Ригель, выбив крошки из шва между плитами – а тот, бесплотный, скрылся в иной тени, и только золото его радужки блеснуло напоследок. Константино трясло - в нём рушилось что-то глубже плоти, и мир, выстроенный по миллиметру, начал трещать по опорным точкам.       Лицо осунулось, почти мертвенно бледное. В нем — пустота, сжигаемая паникой, непониманием, судорогой, обнажённой до нервов. Константино дышал с перебоями судорожно, будто ему не хватало воздуха в отсеке. Гребень на его спине поднимался неравномерно, вспыхивая по краю тусклыми алыми прожилками, которые гасли, как мертвые галактики.       И Летиции открылось пугающее – искренняя, неконтролируемая истерика того, чья жизнь строилась на контроле и забвении. На том, что он победил. Что он — единственный. Что она — только его, и мир бился стеклами внутрь. Вселенная исчезала сквозь когти Константино, и он выл и бился, как раненый бог, лишённый культа.       Летиция изучала его – и лица Кайраса и Ригеля, разбитые страданием и криком, стояли перед ней, и их хрипы, искаженные мучениями. И ухмылка того, кто был виновен… или не был? Она видела только мужчину, чья сила рассыпалась в голосе, как соль в ране. Мужчину, который не смог пережить невозможного: возвращения того, кого он давно вычеркнул, как мёртвого. Не физически — а из её памяти, из её сердца, из её звона.       — Ты уверен?.. — голос Летиции сорвался на тон ниже, она отвернулась от Константино, роняя слезы — перевела взгляд на Ригеля. Только на него. Он стоял, как всегда, неподвижно — как скала, и как ночь, как граница мира. Правый глаз сверкал распаленным солнцем, но без отголоска злобы, только сдержанным холодом. — Уверен, что стоит?.. Может… он не виноват?       В пальцах дрожала стыдливая жалость. Она не просила позволения. Летиция уже совершила страшное, и погодя только задумалась. Что она натворила? Правильно ли?       — Птичке стоило задуматься о моей вине раньше, чем втыкать в меня кинжал, — вдруг отозвался хрипом Констнатино, отрезвив её. Невинный... знавший и не переносивший Ригеля. Почему? Потому что избавился от него когда-то сам?       — Стоит, — произнёс Ригель с немой решительностью, строгой, как приговор, который Летиция знала в его голосе всегда. Он был не мстителем, не ревнивым супругом — а кромкой клинка, что отделяла ложь от правды. Не позволял ей забыться, не давал утонуть в собственных сомнениях. Его голос звучал не ради неё, а ради того, чтобы мир не рухнул от её слабости. — Как минимум... нож в ране провернуть стоит. Он стер наших детёнышей. Забрал тебя, Лета. Сжёг наш мир. Один удар — слишком мало.       Летиция содрогнулась едва заметно — только кончики перьев на крыльях дрогнули, и белые узоры на коже вспыхнули на долю секунды даже сквозь одежды. Она не ждала от Ригеля ярости — но и такой твёрдости не ждала.       Потому что Константино был тем, кого она любила. Тем, ради кого когда-то пела совсем иначе. И растерзать, даже в слове, даже в правде — было всё ещё невыносимым.       Константино выжидал, надсадно хрипя, резким откатом, и само тело рвало путы. Ригель стоял — живой и чужой, как марево, которое он так и не смог сжечь.       И в этот миг чары Летиции дрогнули, затрещали, как лед под давлением. Константино поднял голову выше, и его пальцы дрогнули — и вдруг, резко, без предупреждения, он разорвал когтями собственную руку, глубоко, до нерва, до пульса. Ту, что была укушена Летицией.       Кровь хлынула мгновенно — густая и с дымкой. Ладонь сжалась в кулак, мышцы вздрогнули, и боль прочистила разум, возвращая столь желанный контроль.       Константино уже почти мог говорить от себя, облизывался неосознанно слишком цепко.       Он был слишком силён. Его воля — слишком обучена.       Он вытягивал себя из-под её власти, одной из талантливейших сирен, как зверь, рвущий капкан зубами.       Разрыв отозвался ударом в сердце, как сквозняк под кожей, как укол в виски. Его сознание вырывалось из её объятий — и это отозвалось в чувствительном, пластичном разуме. Летиция чирикнула пронзительно, по-сиренски, так, что задрожал разряженный воздух — от столкновения с чужой суровостью, крепкой, как огонь в пустоте. Её чары разрывались, и Летиция пропела – с командной решимостью:       СТОЙ. НЕ СОПРОТИВЛЯЙСЯ.       Константино застыл, вытянувшись. Он до сих пор трясся — не от слабости, от бешенства, когти скрежетали по полу, хвост стучал из стороны в сторону. Его воля ещё билась, но магия Летиции подавила его вновь, подчинив и вытеснив.       Она шагнула ближе, тягуче и завораживающе. Её фиолетовые, утратившие позолоту, глаза мерцали, как чёрная жемчужина — редкая, страшная, и всё ещё манящая. Константино готов был рвануться — снова, в последний раз. Но...       Летиция подняла руку, и осторожно, почти медленно, коснулась его щеки. Подушечками пальцев — не жестом сирены, ласкающей добычу, а той, кто когда-то целовала его в тишине. Кто держала его голову у своего живота. Кто называла его по имени, на которое полное право имела лишь она.       Тино. Её Тино.       Виновный?       Константино застыл. Не отступил, не дрогнул — но замолк и присмирел: задышал загнанно и рвано, как зверь, загнанный в клетку, однако узнавший руку, которая его когда-то гладила. Он прижался к её ладоням слаще. Константино не молил — это была его последняя правда: желание быть прощённым, хотя бы этим касанием.       Летиция не могла его отпустить, хоть и пальцы ломало от силы, струившейся по ее венам, поднявшейся на её защиту. Хвост Константино покачивался полукругом, из последних сил сдерживая рывок, но корпус не дернулся. Он тёрся лбом о её ладони, как котенок, как будто выцарапывая в её коже доказательство, что Летиция — его всё ещё слышала и держала.       А она… не знала, что натворила.       Летиция стояла слишком близко, и грудь поднималась с каждым вдохом всё тяжелее. За этот день она постарела на тысячу лет: пелена, закрывавшая ей суть мира, пала. Мир, столь нежный и благоухающий, вернулся яркими красками, запел чутьем сирены. Победа — если это можно было назвать победой — была тише смерти. Только пустота после боя с тем, кого любила.       Константино смотрел на неё сверху вниз — приручённый пальцами и чарами, но не сознанием. Его раскаленное дыхание било по её запястью, и в нём всё ещё жил огонь обугленный, лишенный прежнего поглощения. Кровь капала с уголка рта - опьяненное ею, сознание Константино не видело собственных страданий.       В этом взгляде, в этой дрожи, Летиция ощутила отзвук древних театров — где каждый вздох, каждый жест были бы слышны до последнего ряда, и где трагедия не спрашивала прощения.       Летиция не смела отвернуться.       Потому что Константино всё ещё был тем, кто спал с её именем на губах, когда Летиция пела только ему. Кто целовал её, как зная: она однажды уйдёт — и всё равно хотел, чтобы каждый её вдох, каждый её стон остался в нём. Он был тем, кто всегда созерцал её так, как знал — даже если она убьёт его, он всё равно будет ждать. Потому что для него она была не женщиной, не союзницей — единственным домом.       И потому Константино ненавидел и обожал её, и потому никогда не отпустил бы, если бы мог.       И сейчас, когда он дрожал под её ладонью, Летиция не могла ответить той же лютой ненавистью, отзывалась тяжестью в груди, убившей кого-то внутри неё. Константино льнул к её рукам, почти падал ниц, как зверь, потерявший своё логово — всё ещё страшный, но уже не знающий, куда деться, кроме как к ней.       — Лети... почему ты так жестока? — голос Константино дрогнул, низкий, болезненный, и бессилие, лишенное мольбы, задрожало в его жестах. — Разве я заслужил кинжала в живот? Отпусти чары... помоги мне... аптечка рядом...       Но в фигуре его, под этой вуалью слабости, всё ещё сверкала краснота хищного, упрямого голода. Её надежда рушилась. Ведь сирена в ней видела перед собой не мужа, а такого же хищника, прячущего клыки в ожидании.       Как в старых песнях, что пели сирены: где убийца и любимый — одно лицо, и никто не знал, кто первый вырвал сердце.       А в её устах лежало орудие правды.       — Расскажи мне всё, Тино… — речь Летиции давила на его разум, отрезая путь плута, отражалась от давящих стен, шипами впиваясь в язык, — Ты в чем-то виновен? Ты ведь что-то сделал, да?.. Чтобы я не помнила… и сейчас тоже сделаешь?       Константино чуть склонил голову, практически и не удивленный – увидевший что-то, что не поняла ещё сама Летиция. Он просто выпрямился, поймав её взгляд по другую сторону капитанского кресла. Того самого, в котором он столько раз сидел, отдавая приказы, меняя судьбы. Теперь оно стояло между ними, как реликвия их раскола.       Он скалился на неё — не торопясь, в упор, как волк, позволивший добыче говорить первой.       — Система многоуровневого нейроизоляционного подавления, — спокойно поделился он, почти как о сухом элементе интерфейса, и чуть заметно дернул плечами, недовольный собственной откровенностью, — Была встроена ещё на первой стадии. Я не хотел… стирать. Но ошибки приходится иногда исправлять.       Слова были гладкими, практически небрежными. Как будто это всё — не предательство, а просто настройка системы. Вынужденная мера. И только в его тоне, в самой его безмятежности, чувствовалось настоящее: Константино не сожалел. Он делал то, что считал нужным.       Летиция не шевелилась, и лишь глаза потемнели — от простоты слов, от осознания, от правды, которую теперь уже нельзя было вычеркнуть. Она могла затеряться в играх божественного ока – и Константино был единственной путеводной звездой, способной указать ей истину, но вместо того подарил ей чёрную пустоту. И теперь этот мрак был её картой, а он — её лабиринтом.       Часть Летиции умоляла броситься к нему, забыть то, что услышала. Это было сном – кошмаром наяву, иллюзией, которую она не смогла сломить. Но сирена не позволяла — в оскале, в твердости мышц, в изгибе её губ рокотали горе и оскорблённая любовь, ставшая неистовством.       Отвращение к тому, кто держал её как драгоценность годами — и переплавил в послушание. К тому, кто любил её — но всё равно решил, что знал, как было правильно.       — Исправлять? — захрипела Летиция, всматриваясь в него. В лицо Константино промелькнуло что-то настоящее, уязвимое – как знание, что он мог потерять Летицию навсегда. Яд просочился явнее: — Это ты называешь исправлять?       Тишина между ними была гуще воздуха. Свет от пульта скользил по её лицу, выхватывая тонкие тени на сжатых челюстях, дрожащие ресницы, едва заметный блеск слёз, текущих непрерывно. Она смотрела на Константино так, как на руины после пожара — когда было неизвестно, осталась ли под завалами чья-то жизнь.       — Почему? — спросила Летиция наконец, без укора. Просто… вопрос. А потом, медленнее, почти по слогам: — Почему ты это сделал? И… что именно?       — Я всегда… — Константино задержался, подбирая слово, не для неё — для себя. Он не моргал, не пытался уйти, и кровь по-прежнему текла под его лапы, — Я всегда хотел тебя защитить. Всегда.       — Ты убил моих супругов… Тино, — напомнила потерянно Летиция, пытаясь унять шум в висках, с трудом выговаривая имя, которое ещё помнила как ласку. — Ты забрал меня из моей жизни. Что с ними?       — Я просто избавился от преград - ты была слишком ценна и уязвима. Твои любовники бы погубили тебя — рано или поздно, из слабости. — Константино отвёл взгляд в потолок — не из вины, а потому что не считал это важным. Вздохнул, как будто отвечал на скучный, давно пройденный вопрос. — А ты… ты же знала. Ты же чувствовала, что не принадлежишь им. Я просто убрал шум. Освободил путь.       — Скажи мне, — Летиция не отступила. Хвост его дернулся – тяга чар усилилась многократно, — Не витками, не недомолвками. Просто скажи — ты знал, что они умрут? Что ты с ними сделал? Ты... призвал Чёрное Солнце?       — В Академии я работал с нестабильными зонами, и тогда я ещё мало понимал, но Саэ’Рианн… — Константино усмехнулся со злой иронией, — однажды пробормотал, что «звёздные провалы чувствуют зов».       Он умолк, напрягаясь всем телом, пытаясь удержать слова внутри. Но глас сирены тянул их наружу с невыносимой силой, и он заговорил вновь — уже жёстче, почти озлобленно:       — Я не бог, Летиция, и не пророк. Но у меня были технологии, расчёты и базы данных. Я сложил одно с другим и получил ключ — не контроль, а небольшую возможность изменить вектор силы, что уже существовала. Ты думаешь, что я сам способен породить что-то подобное? Я приоткрыл дверь, и этого оказалось достаточно. — Константино взглянул на Летицию, раздражённо и с вызовом, словно она сделала ему что-то совершенно непростительное, заставив говорить о таких деталях, и с явным недовольством добавил: — И какой смысл того, что я рассказал? Ты не поймёшь тонкостей, и это не важно. Я сделал это не ради Империи, не ради власти. Я сделал это ради нас. Ради тебя. Потому что знал, что иначе у нас не будет никакого будущего.       Взгляд его вспыхнул, язык скользнул по окровавленным губам.       — А я… — голос Константино дрогнул от почти животного, бескомпромиссного напряжения, — Я хотел, чтобы ты была со мной. И не жалею. Потому что в этом мире, Летиция, нет ничего, кроме того, что я в тебя вложил.       Летиция застыла на месте. Будничным, привычно рабочим напевом Константино рассказывал ей – как переписал историю её жизни. Не прятался, не отрицал, и не стеснялся. Её рука скользнула по лицу, соскребая последние крошки веры с кожи, размазывая кровь, текшую из носа. Летиция не позволила себе всхлипывать - плечи расправились, крылья спрятались за спиной, и губы поджались тревожно решительно. Сирена в ней наконец приняла свою правду — и готова была допеть песню до конца.       И никто больше не сделает нам больно.       — Ты… — потерянно сорвалось с губ, но слова встали поперек горла. Любовь, желание ему верить, за которые она цеплялась так отчаянно, таяли перед Летицией — и всё отчетливее виделась невозможность окунуться в ложь вновь.       Константино оперся на спинку кресла, перенеся вес. Кровь с живота не текла – но сквозь рукав сочилась тьма. Он истечет кровью, ослепленный чарами, если она не поможет. Но Летиция не смогла заставить себя тронуть его вновь – лишь придавив разум приказом. В странной тишине она наблюдала, как он перетягивал руку оторванный лоскутом рубашки, как пропитывалась бежевая ткань бордовым.       — Ты сама влюбилась в меня, Лети, согласилась выйти замуж. Я не провоцировал, не склонял. — заговорил Константино вновь, хоть и самым желанным было его молчание, — Ты просто… увидела меня. Всё сделала сама. Я никогда не принуждал.       И в этом не было ни раскаяния, ни извинений. Только уверенность, чистая и страшная, как гранит. Образ любимого мужа размывался безвозвратно, и под личиной проступало чудище: Константино действительно верил, что поступал правильно. Что всё, что разрушил, — было нужно, и его любовь стала спасением.       Он сделал крохотный шаг, будто бы хотел просто сократить расстояние, оказаться ближе, плечо к плечу как раньше. Но Летиция отшатнулась и, рык рвущийся из самых глубин, прогрохотал:       — СТОЙ. КАК МЫ ВСТРЕТИЛИСЬ?       — Мы исследовали Туманность Тарис, искали нестабильные зоны, и я возглавлял одну из миссий. — Слова, скрытые прежде, начали течь, медленно, тяжело, как лава. Константино захрипел явнее – сила сирены ударила под ребра, принуждая, выворачивая разум и выжигая сопротивление.       — Все же Тарис? — Летиция уточнила без восторга. — Не Аль-Геби?       — Тарис, — отозвался Константино, с досадой отмечает – она не удивлена. Знала. — Ты из южного облака, близ Рифа Крови. Мы налаживали контакты, в том числе с твоим супругом-ведающим… Кайрасом.       Имя прозвучало как осколок, отголосок жизни, которая казалась ей сном. Кайрас. Имя, которое отдавало морской солью, ладаном и дымом от старых трав.       — Он был умён, неожиданно для одичавших кланов. Умел обращаться с потоками, чувствовал структуру «магии», знал, как работать с энерговибрациями. Даже в наших технологиях что-то понимал. Ты… — Константино сглотнул, но продолжил без насмешки, но с холодной уверенностью: — Он познакомил нас на вторую декаду, и я не смог забыть. Ты управляла всем с ними, на равных. Живая, смеялась громко, вся в золоте.       С его маски спала надменность, обернувшись щемящийся искренностью. Его, собственная, искривлённая, как лезвие. Пятый коготь на лапе Константино ритмично постукивал по гладкому полу, словно ощупывая вибрации корабля, подсознательно прощупывая мир на наличие угрозы. Он, даже погибавший, на вбитом рефлексе продолжал искать врага. Он заговорил незаметнее:       — Я пытался подойти мягко. Через Кайраса, его интерес. Он говорил со мной, даже уважал… я смог войти в ваш круг, стать союзником, подобраться к тебе. — Константино замолчал на мгновение, а потом оскалился совсем страшно: — А ты тогда рассмеялась надо мной. Ты не помнишь, а я – всегда. Сказала, что я «слишком чистый, чтобы понимать тьму». И всё равно… оставила шанс, пожелала мне найти пару А я не упускаю то, что должно быть.       Летиция слушала его, и удавка всё туже обвивала шею.       — Господи, Константино… — прошептала она, едва справляясь с голосом. —Как… как ты мог скрывать от меня это столько времени?..       Губы его поджались в предельном разочаровании, как если бы Летиция произнесла что-то действительно грубое и непростительное.       Он всегда был опасным и притягательным. Не скрывал амбиций, никогда не оглядывался назад, не считался с устоями или традициями — просто открывал двери и говорил: «Иди со мной». И она шла, сама, каждый раз. И теперь она видела ту же силу, ту же тёмную харизму, которая когда-то заставила её сказать Константино «да, я буду твоей».       Летиция вспомнила его рокот, рассудительный и опасный, где только он знал, как правильно. Как он смеялся с ней ярко, дерзко и всегда немного вызывающе. Как умел быть нежным, почти невыносимо бережным, но, погребенная в тьме, всегда тлела искра контроля. Константино не защищал её от окружающего мира, показывал ей его с собственной высоты и исследовал рядом – с тем же интересом, что и сирены новые воды.       — Ты ведь всегда был таким… — заметила Летиция с досадой, опершись ладонями о консоль, ища опору. Яд лжи окутал их брак – но она не помнила Константино иным, и как легко оказалось смотреть в глотку змея, не видя отравленных его клыками. Она зажмурилась на миг – и выдохнула: —Я просто… не хотела это видеть. Потому что мне было легче любить тебя слепой.       Константино стоял, приподняв подбородок гордо, не опустившись до оправданий и отрицания. И за что? Не было ужаса в том, каким был военный и чиновник, и даже кровь на его руках была оправдана. Но в тени под его глазами, в застывших уголках губ, дрожала та самая нота — крохотный отблеск того, что он всё ещё боялся: потерять её взгляд навсегда.       — Лети… — произнёс он вкрадчиво, пытаясь не спугнуть её. — Я никогда не притворялся. Ты знаешь меня лучше всех.       И это было самой пугающей и одновременно самой честной правдой.       — Может, и так… — согласилась Летиция, проведя когтем по проекции карты, мерцавшей под бордовыми разводами на панели, — Но тогда я никогда не знала себя. Ты не имел права решать за меня, Константино. Ты не имел права выбирать, кто будет преградой, а кто нет, Тино!       Голос её окреп, проникся обвинительной ясностью. Даже бело-бежевые стены корабля чудились ей чужими, холодными, как храм, покинутый богами. Это место больше не было домом — клеткой, наполненной чужой болью и сломанными воспоминаниями. Под потолком приглушенно светили полосы оранжевого, ночного света. И глаза их – багрянец и пурпур – сверкали в полумраке, не мигая. И в этом морозе она почувствовала собственное одиночество — но это одиночество теперь было её щитом.       — Боже… — на миг трещина просочилась в речь Летиции, но сталь царапнула вновь, когда она продолжила, — Если я тебе была так нужна… почему ты не нашёл другую меня в других ветвях? Без семьи, без клана? Почему я?       Константино дернул головой, но паутина чар не пустила. Челюсти разжались сами — это было разговором, которому по его прихоти никогда не было суждено состояться — но сирена уже тянула из него всё. Он опустил взгляд, внимательно рассматривая свои руки — пальцы всё ещё были испачканы его собственной кровью. Кровью, которую пролила его Луна.       — Кто сказал, что я не пытался? — глухо рыкнул Константино. В нем мелькнуло что-то непривычно уязвимое, почти потерянное, как первое признание в собственного бессилие. Он прозвучал еще отстранённее, пытавшись спрятать удивление собственной откровенностью: — Я искал снова и снова, в сотнях вариаций. Они были похожи, выглядели также, но были не теми. Не тобой. Никто из них… никто не загорался так, как ты. Никто не умел быть настолько живой. Настолько моей, даже когда отвергала меня.       Они стояли, разделенные капитанским черным креслом. Летиция видела больше, чем мученики перед смертью – но не могла поверить в то, что услышала. Скольким… похожим на неё, его не знавшим, он сломал жизни?       — Так ты просто решил создать меня заново? — с горечью закончила она его мысль, — Не дождавшись, пока я сама тебя выберу?       Константино не удосужился ответить ей вновь - и в этой тишине крылись его истинная вина и его правда. Летиция шагнула к нему аккуратно, боясь потревожить хрупкую грань его послушания. Свет от пульта управления лёг на её лицо тревожными полосами, выделяя резкие скулы и посветлевшие пряди у ушей. Чёрная решимость разливалась в ней, безмолвная, как космос за пределами корабля.       — Проект «Луна» об этом? — Летиция надавила на разум безжалостнее – кровь потекла из носа гуще, вниз по лицу, от усилия – но ярость отступила с первой гримасой страдания на его лице. Она отвернулась прочь и уточнила: — Потому засекречен?       Она знала — он всматривался — ни мольбы, ни упрёка, только непоколебимость. А ей не хватало сил, чтобы встретить эту правду лицом к лицу.       — Да. Это отчёты, — поделился Константино нехотя, чуть поморщившись, обнаживший свой самый ценный секрет. И это “да” звучало как разговор о чём-то неизбежном, о чём-то, что никогда не будет Летицией прощено. Он сплюнул кровь, скопившуюся под языком, и процедил: — Всё, что касается тебя. Данные о твоём состоянии, твоих изменениях после процедуры. Я их иногда просматриваю. Когда тебя перевезли, я закрыл доступ к проекту извне. Избавился от всех, кто был в курсе.       — Десятки жизней только ради того, чтобы никто не узнал? — чирикнула Летиция совсем черство. Уже не было того, чем Константино мог её поразить – ум жгло от правды, но закрыть их вновь было невозможным. Это не было упрёком, исключительно усталой констатацией: она уже не верила в возможность изменить его.       — Я не чудовище, Лети, и не идиот. — фыркнул он пренебрежительно, заслышав нечто абсолютно абсурдное и нелепое. — Я не убивал их. Просто отослал в дальние сектора, взял подписки о стратегической тайне и запрете контакта с друг другом, скрыл лишнее приоритетным доступом. Чистки встречаются везде.       Просто чистки. Ничего не значащие, обезличенные чистки. Как будто Летиция и сотни лет её счастливой жизни были просто очередной строкой кода.       И вот теперь она смотрела на спокойного и скучающего Константино ошарашенно, не до конца решаясь произнести то, что уже горело на языке, выжигая изнутри. Её лицо побледнело, а в груди зашевелилось что-то тёмное и липкое, похожее на ужас, надежду и боль одновременно.       — А мои дети?.. — В её голосе была нестерпимая надежда, последняя мольба услышать ответ, который позволил бы ей жить дальше, дышать свободно, идти вперёд, не ломаясь до конца. Слишком личным, слишком болезненным стал бы его ответ. Мысль, что ломала её последние декады, недели, наконец-то была озвучена. Но, продолжая шептать, Летиция не знала, готова ли услышать ответ: — Мои дети, близнецы… Они живы? Ты ведь… Ты их тоже отослал?..       Секунда тянулась медленно, мучительно, как капля застывшей крови. Константино упорно сопротивлялся – Летиция чувствовала трепыхание его воли. Но слишком ослабел: он не мог лгать сейчас, под тяжестью её голоса, под магией сирены, вытягивающей даже самую горькую правду.       — Нет их, Летиция, — проговорил он, со странной отстраненностью. Константино был равнодушен к своим деяниям – но сейчас казался смущенным и уязвленным: — Ты, с твоей дикой, архаичной природой, не выдержала потери своей… пары. Это была твоя первая беременность. Они не выжили.       Летиция дрожащей рукой коснулась груди, проверяя не веруя, способно ли её сердце вообще биться после таких слов, но внутри было непоправимо пусто. Крик сирены, песнь о скорби норовила вырваться потоком – но затихла, не начавшись. Сирены кричали в агонии – но, когда мука была невыносима, они замолкали навсегда, опускаясь на дно море бездыханными. Мир вокруг потерял четкость — стены, панели, кресло капитана между ними.       — Ты ведь врёшь… — просипела Летиция почти умоляюще, глядя на него с последней томящейся надеждой, так болезненно горящей внутри. Её хвост нервно и резко взметнулся, касаясь металла стены с треском, крылья, спрятанные, чуть не вырвались— Скажи, что врёшь…       Глаза его были тёмными, бездонными, и впервые в них мелькнула боль — не её, а его собственная, другая, странная, не до конца осознавшая, что, что способен причинить ей столько боли.       — Когда ты гладил мой живот, — Её зрачки резко расширились, превращаясь в тёмные, бездонные колодцы, как у зверя, учуявшего запах раненой добычи — это длилось лишь секунду, но её было достаточно, чтобы понять: внутри она всё ещё оставалась тем существом, которого он когда-то приручил. — ты уже знал, да? Когда я просыпалась и спрашивала, снился ли тебе наш сын — ты смеялся и улыбался. И не говорил. Как ты это выносил, Тино?       — Прошлое — для тех, кто боится будущего. — Он выдержал её взгляд со льдом. — Прости, но я сделал всё, что мог. Их нет. И не вини меня в том, что не было моей рукой.       В голосе звучало странное раскаяние: но к чему оно ей, когда он признался в том, что отнял все и убил её суженных? Тех, кто был предначертан ей звездами, тех, кто смогли показать ей, оголодавшей сирене, красоту мирной жизни. Константино не сделал для нее ничего. Он лишь взял то, что Ригель, Кайрас и Летиция взращивали целый век, посчитав своим. И сейчас он стоял перед ней – и смел обвинять ее в архаичности.       Летиция еле сдержалась, чтобы не рассмеяться. Ей нельзя винить Константино в потере детенышей. Будто её пара растворились сами, без его ведома. Истеричный смешок вырвался наружу, а лицо озарила шальная улыбка. Он не бог и не пророк. Лишь её любимый, сладкий муж, умевший ударить и словом, и клинком.       Теперь ей не оставалось ничего — только уйти, сбежать от этой страшной правды. Потому что оставаться здесь значило умереть окончательно.       Константино возвышался чернотой, застывший в своём признании, в своей неизбежной правде. Четкие лощенные линии корабля сходились над ее головой, как прутья ненавистной золотой клеткой, и сама жизнь выталкивала её отсюда. Лицо его казалось усталым, и невозможная истина, которую он произносил против воли, отбирала у него последние силы.       — Лучшие врачи пытались спасти тебя, — проговорил Константино с задержкой, словно оправдываясь перед самим собой. Грозный рык заклокотал в горле – даже затуманенный ранами и чарами разум не мог не отметить состояние Летиции, пучину инстинктивности, медленно захватывающую ее. Она была опасна: и тем сильнее он сопротивлялся словам, срывающимся с языка. Потому что каждая истинная мысль толкала её к краю. К краю, где он слишком сильно рисковал оказаться убитым. — Твою беременность тоже. Целыми днями они дежурили вокруг, но твоя природа не дала выносить их. Ты сама себя разрушила.       Константино умел быть саркастичен, критичен и злобен в отношении других, но никогда к ней. Летиция гордилась этим в тайне – властный, и при этом столь любвеобильный к ней. А все его едкие мысли таились в сознании. Он просто позволял ей себя ласкать. Считал…       Она больше не надеялась, не оправдывалась, что это было бесконечным сновидением. Это реальность – реальность, где страшнее всего оказался не морской змей расщелин, которым пугали сирен с рождения, а самый близкий. Тот, который извращенностью своих идей пугал даже сирену, жившую в водах, обагренных кровью других.       — Мне предлагали подрезать тебе голосовые связки, — продолжил Константино, почти равнодушной интонацией, — Чтобы сила сирены не проявлялась, не угрожала ни тебе, ни другим. Это могло тебя спасти. Может быть, сохранить даже беременность. Но я не стал – посчитал, что слишком ценна твоя песня.       Он снова помолчал, на секунду отвёл взгляд куда-то в сторону, словно пытаясь осмыслить свои собственные слова, и бросил на неё тошнотворный взгляд, отозвавшись голосом сухим, ледяным и чужим:       — А сейчас думаю… может, и стоило.       Летиция выдохнула резко, словно её ударили снова, и это было даже больнее, чем укус вертехвоста. Его слова отозвались в ней эхом, сливаясь с её собственными мыслями, с безысходностью, от которой кружилась голова.       — Я должна быть благодарна? Лучше бы ты убил меня тогда, — прошипела Летиция с треснувшим отчаянием. Не верящая, озлобленная, разбитая, но слеза скатилась робко: — Лучше бы убил сразу, Тино…       Константино не отреагировал — для него ее слова были утомительным фоном, привычным шумом. Но к собственному разочарованию, за истинностью зла и неизбежности, она видела и сторону, совсем противную ей сейчас. Константино не умел любить. Он умел властвовать и забирать, но как просто было бы, если бы Летиция смогла убедить себя, что он был мучителем и палачом её свободы. Но он был привязан, он утешался. Он до сих пор любовался на нее, как жрец на ожившую богиню, убившую его, но не вырвавшую его обожание.       — Может быть, — ответил Константино наконец неслышно, ближе к выдоху, чем к словам. — Но я не мог. И сейчас бы не смог.       Рукою Летиция спрятала лицо, хоть так утаившись от его ненасытности и жажды. Их мир, такой идеальный и живой, был мёртв, расколот и разбит на мелкие острые куски, раздиравших легкие, мелкой крошкой забивавшихся в плоть.       — Скажи мне! — голос обернулся криком, рвущим ей горло, слезами, сбежавшими по лицу. — Скажи, что не любил! Что всё это — ложь! Что я была для тебя просто удобной, просто красивой игрушкой, экспериментом! Скажи, соври мне, Тино! Сделай это! Я хочу ненавидеть тебя до конца, слышишь?! Хочу без сожалений, без памяти, без боли!       Она рыдала, срывая голос, и с каждым словом в груди что-то рвалось, ломалось, и мир сужался до этого последнего рубежа — или ненависть, или конец. Пусть бы он разрушил всё.       Но он не разрушил.       — Я не могу, Лети, — обреченно заметил Константино. Он шагнул ближе – и Летиция не остановила, не отвергла, но и он не коснулся. Просто стоял, открытый, уже не монстр, а тот, кто не умел иначе. — Я всегда любил тебя, Лети, и буду. Ты моя путеводная звезда. Даже если исчезнешь, не простишь, сотрешь из твоей жизни. Ты всегда была светом, даже когда горела во тьме. Моим светом.       Летиция тщетно пыталась узнать в стоявшем перед ней мужчине хоть что-то знакомое, то, за что так долго цеплялась её душа, что держало её рядом с ним все эти годы. На лице Константино застыло выражение абсолютного, всепоглощающего обожания. Он всегда был любвеобилен, может, порой слишком: но и она, и другие, списывали это на невероятную любовь. И любовь была – но Летиция не смогла разглядеть под ней одержимость.       — Говори, — пропела команду Летиция, и взгляд Константино метнулся, вспыхнув сопротивлением, алым светом гнева, но когти сирены впились в его разум острее. Он чуял – чуял, что сейчас она принудит его к непозволительному, и не желал покоряться, но тело не отзывалось на приказы. Летиция облизнулась плотояднее: — Как адмирал и ищейка. Расскажи, как мне спрятаться, когда я покину корабль. Чтобы никто, даже ты, не мог найти.       — Ты... ты хочешь сбежать? Сядь на землю, Летиция. Сядь — и оттуда уже иди, если не боишься. — он прохрипел, скривив губы в ухмылке, и голос его был не покорным, а горьким. Сила сирены вязко текла по его нервам, обволакивая, заставляя язык развязываться. Он продолжил, подчинившись полностью, уверенно, с детальной, почти болезненной точностью того, кто провёл всю жизнь в погоне и бегстве, в атаке и защите: — Тарис – нестабильная туманность. Сканы бессмысленны и сигнатуры маскируются магнитными бурями — ты подготовилась, милая.       Он сделал паузу, дыхание участилось. Взгляд был тяжёлым, скользящим по её губам, её глазам, её шее, и даже сейчас, говоря о её побеге, он не мог полностью отпустить её.       — Когда сойдёшь с корабля, — Константино привалился к стене мучительно. Тело слабело – и времени у них оставалось все меньше. Чары поддерживали его на лапах, но даже их было недостаточно. Рукоятка клинка торчала из живота, а левая сторона рубашки почернела от крови, — Времени у тебя будет не больше часа. Имперские сенсоры сканируют тепловые пятна, импульсные колебания тканей. Чтобы сбить алгоритмы, используй области с высокой искажённой плотностью — леса, заболоченные участки, любые зоны с плотным навесом. Двигайся только ночью или в сумерках, избегай открытых пространств. В первые сутки ищейки прочёсывают самые очевидные маршруты — ты должна отклоняться от них, идти непрямыми траекториями, не пересекай один маршрут дважды. Увидели – замри, не двигайся даже головой. Системы улавливают микродвижения, даже дрожь. Когда почувствуешь, что они рядом — не пытайся убежать. Спрячься в глубину ландшафта.       Летиция не перебивала, только слушала, запоминая каждое слово, где от каждого зависела её жизнь.       — Самая опасные первые сорок дней. Через неё надо пройти любой ценой. После ищейки начнут уставать, их внимание рассеется. Тогда у тебя появится шанс. Клан не ищи, я знаю, кто они. — Константино так и не посмотрел на неё, голова качнулась в сторону, и он выдавил с мучительным сожалением, как тайну, которую хотел забрать в могилу: — Корабли Империи не способны долго находиться в зонах нестабильности. Поиски со временем сведутся к периферийным патрулям. Если сумеешь добраться до внутренних земель твоего мира — считай, ты выиграла время. Но не расслабляйся. Пока я командую, охота будет идти. Я до тебя доберусь, дорогая. Даже если погибну.       Хвост Константино хлестнул слабо, даже не разрезав металл – раздраженное осознание, что сам дал ей возможность исчезнуть навсегда. Сирены были опасны в своей мимикрии, приспособленности – но и он не был глуп. Он знал каждый шаг,       — Ты ведь знал, кто мой отец… — уточнила Летиция низко, но в голосе дрожало древнее, как сама соль её рода. — Ты… знаком с ним? Он жив?       — Лично? Нет, — заметил Константино без эмоционально. — Наблюдение было прекращено на третьей фазе — после первой попытки контакта. Я умею считать ресурсы, и твой отец был сочтен опасным объектом.       Гримаса снисходительности исказила его лицо на миг.        — Если ты услышала меня внимательно — ты не должна была сейчас произносить ни его имя, ни координаты. Указав точку высадки, ты стала предсказуемой. Или ты уже забыла, как прячутся? — его слова резанули по-больному – Летиция ухмыльнулась, уже привыкая. Что же, ей теперь уже не впервые слышать от него унижение, и Константино продолжил: — Или ты всё ещё веришь, что если назовёшь имя своего прародителя — тебя не тронут? Ты ошибаешься. Я тебя найду, и сам вытащу из твоих вод, Летиция.       К мрачному осознанию, Летиция начала привыкать к жути, стоящей за словами его бездумной любви. Она не испугалась, не удивилась, и только плечи опали на миг. Пятна его крови расползались по светлому полу, дорожки бежали по геометрическим узорам пола. Герб Империи, вдавленный в металл. Порядок из космоса, зачерненный хаосом.       — Спасибо, — едко заметила Летиция, но не без истинной благодарности. Как и кинжал, торчащий сейчас из его живота, Константино сам вложил ей в руку путь. — Я это запомню.       И в этих словах звучала окончательная, бесповоротная точка их истории. Разделенные тенью трона власти, разрушения миров, существа двух разных миров замерли напротив — властитель и забывший корни варанар, привыкший к абсолютной власти и победе, и женщина, которую он когда-то так отчаянно хотел спасти и одновременно сломал.       — Садись за панель, — процедила Летиция опасно, перейдя за кресло. Мост позади давно пал – и все что оставалось, это довести начатое до конца, несмотря на боль. — Передай всем своим капитанам, что мы сядем на поверхность. Правдоподобно объясни, чтобы никто не последовал за нами. Никто, Константино.       Летиция переплела чары туже, притупив его агонию жестче – и он взвился протестом одномоментно – и понурился. Он оторвался от стены, и, цепляясь когтями за панели, двинулся к капитанскому креслу — тому самому, что стало холодным монументом его поражения. В кресло Константино опустился небрежно, скользнув руками по гладким, идеально отполированным панелям управления и надев наушники, засиявших бордовым. Пальцы не дрогнули, не утратили ловкости – парили беспрерывно над клавиатурой, набирая команды.       — Это прямой приказ адмирала Каэль’Рахад. Инициирую снижение на поверхность Эридана-9. Причина высадки — выполнение протокола «Рефлексия-12», частный приоритет, связанный с супружескими обязательствами и конфиденциальными операциями. — Константино прозвучал жестко, даже лениво, ровно так, как всегда: —Всем кораблям орбитальной группы сохранять позиции на орбите, режим радиомолчания и блокировки сканирования. Код приоритета «Кобальт-Зеро», подтверждение «Вереск». Любое вмешательство будет считаться нарушением прямого приказа и расценено как измена. Выполнить.       Они ждали неясное мгновение — сквозь короткий, едва слышный шум связи в эфир просочился голос Эразма, чёткий и сдержанный:       — Адмирал Каэль’Рахад, подтверждаю приоритет «Кобальт-Зеро». Уточните, требуется ли полное изоляционное сопровождение или режим «Тень».       — Полное сопровождение не требуется. — Константино посмотрел на Летицию. Его взгляд задержался — твёрдый, хищный, полный решимости. Она кивнула едва заметно, и только тогда ответил, ровно и приказно, не оправдываясь: — Режим «Тень» — поддержка дистанционная, без визуального контакта. Все системы мониторинга перевести в пассивный режим.       — Подтверждено. — отозвался Эразм, и голос его снова стал безупречным. — Позиции будут сохранены. Эфир закрыт.       Панели вокруг мягко замерцали, погасли и вспыхнули снова, отражаясь на его лице янтарными бликами, подчёркивая резкие, напряжённые черты. В огромных иллюминаторах медленно вращалась бескрайняя чёрная бездна, усеянная тысячами искрящихся звёзд, словно застывших в ледяном, бесконечном безмолвии. Вдали пульсировала тёмно-серая, почти серебристая дымка — Илиан’Тар, где Летицию ждало спасение или окончательная гибель.       Она оставалась позади него, не приближаясь, чувствуя, как мир рушится на глазах. Глядя на звёзды, на мягкие, мерцающие огни её родного мира, она вдруг почувствовала, как холодный космос отражается внутри неё самой. Эта пустота, бесконечная и тихая, казалась ей сейчас самой близкой из всех существующих вещей.       — Сколько было таких, как я? — спросила она вдруг глухо и раздраженно. В отражении иллюминатора Летиция видела их – его, управлявшего, и себя при нем. Вот только Константино был разбит и подавлен, а в ней не осталось ничего от привычной игры и блеска сирены. Растрепанная, бледная и до невозможности живая, готовая сорваться с корабля и исчезнуть из жизни Константино навсегда. Летиция нажала тоньше: — Сколько, Константино? Скольких ты любил также?       — Нисколько, — отозвался он просто, но с мрачной ранимостью и удивлением, словно не сразу понял вопрос. Руки его опустились, свернув клавиатуру, а наушники свалились с головы, с треском разорвав безмолвие, хрустнули, ударившись о пол и мигнув в последний раз. Шепот его приласкал её слух: — Ты — одна. Ты идеальная.       Летиция надрывно вдохнула, и каждое слово жгло грузом, которую уже невозможно было выдержать. Константино был слишком близок - варанар, о котором она заботилась, кого оберегала, которому отдавалась полностью, нежно и с доверием, обнажив свое будущее и душу. Сирена, кто полюбила дважды: и как в самых диких рассказах старших, её любовь вырвала ей крылья и клыки.       И теперь, глядя на него, наполненные таким искренним, почти детским обожанием, Летиции вдруг стало страшно от того, насколько легко он мог любить её и одновременно ломать. Сколько правды было в его словах? Сколько лжи?       Взгляд Константино был таким же горячим и властным, как в их первую встречу, и таким же пронзительным, как в последние минуты перед расставанием. Зажимал рукой рану, и кровь по-прежнему сочилась сквозь пальцы, но он не замечал этого. Для него в этот момент существовала только Летиция — одна, несравненная, даже сейчас, в этом неизбежном конце.       Корабль уже плавно снижался, входя в густые, мерцающие облака планеты, обволакивающих судно. Исчезли грузные корабли Империи вдали, их отвратительные черные силуэты с прожилками охры. В зыбкой тьме и мерцающем серебре родного неба, Летиция не верила. Не верила, что собиралась делать.       Дальше пути не было. Только вниз, на родную землю, туда, где, возможно, ещё можно будет начать дышать.       — Идеальная… — повторила Летиция, почти со злобой и безнадежностью, и все глубже в разум уходили светлые чувства, столь нежно взрощенные. Она стиснула кулаки, глядя на его профиль, и вдруг поняла, что сейчас, впервые и в последний раз, видела Константино по-настоящему обнаженным. Разум жгло от того, что всё это время Летиция играла в иллюзию, что всё, чем жила, оказалось отражением её собственных желаний и надежд.       Летиция всегда лишь хотела быть любимой.       И тишина сгущалась, клубилась в углах командного центра, словно сама реальность ждала, когда оборвётся последняя нить, связывающая их вместе.       Запах его крови стал слишком ярким, и по позвоночнику Летиции пробежала волна короткой, почти судорожной дрожи — предательская и жадная, сирена в ней вновь ощутила зов хищницы, голодной и алчущей. Охотничьи клыки норовили выскользнуть наружу, но воля её сжалась сталью. Не его. Никогда.       — Лети… — простонал Константино умоляюще, и в том звучало всё, что он никогда не мог выразить словами: боль, сожаление, надежда и невозможная, неугасающая любовь.       И Летиция не выдержала. В груди её что-то сломалось окончательно, и слёзы потекли сами, соленые и обжигающие. Сердце билось неистово, пытаясь вырваться из груди, и она, содрогаясь всем телом, потянулась к Константино, охватив его лицо ладонями. И время замерло, когда их губы соприкоснулись в последнем, ближайшем поцелуе. Летиция целовала его жадно, грубо и почти жестоко — с кровью, размазанной по губам, и с тем отчаянием, которое возможно лишь тогда, когда любишь слишком сильно и долго, чтобы отпустить легко. Его рука зарылась в кудри, бархатно и тошнотворно привычно, губы Константино раскрылись шире, впуская её. Он стонал и терялся в довольстве, а слезы стекали по щекам Летиции, смешиваясь с кровью на его пальцах, и этот вкус, едкий и горький одновременно, казался ей единственным правильным сейчас.       Сирены плакали лишь дважды: когда умирали и когда обретали.       Летиция знала, что это последний раз. Последний раз, когда она чувствует дыхание его на своих губах, последний раз, когда его руки касались её талии, последний раз, когда Константино отвечал ей так прекрасно, а язык его скользил по кромке её клыков. Он застонал блаженно, как всегда, подался вверх, к ней. Это была агония — сладкая и невозможная, и Летиция не могла остановиться, целовав его до удушья, судорожно пытаясь запомнить всё — каждый миг его жара, запах кожи и эмоций, каждую секунду их финальной близости.       Сфорцандо в их истории, затмившее остинато, звучавшее двенадцать лет – прекрасная клетка роз, впившаяся шипами в самую суть.       Ей пришлось зажмуриться до искр под веками, чтобы оторваться от Константино, чье лицо было таким близким, таким любимым, что дыхание снова сбилось, и она едва удержалась, чтобы не кинуться обратно в его объятия. Летиция знала каждый шрам, каждую чешуйку на его скулах, каждую белеющую ресницу среди черных. Рука оставалась на его щетине – и Константино жался, почти урчал, и кровь струилась по его губам. Благодаря ей.       — Прощай, — прошептала Летиция. Рука опустилась ниже, перехватила рукоятку – и с его задушенным криком кинжал вырвался из плоти. Хвост его с кошмарной силой подсек её под лапы – она удержалась лишь инстинктивно, отступая назад. С каждым шагом её сердце оставалось здесь, в его руках. Ладонь горела – а Константино взирал преданно, постанывая уже слабо от кровопотери. Голова его откинулась назад, руки упали вниз, а хвост распластался полукругом. И все, что Летиция смогла выдавить, было: — Прощай, Тино…       И прости за твою смерть.       Корабль юрким скатом, скользил над верхушками сизых елей, и чёрные крылья простирались над густые леса, тянущиеся в безбрежную тень. Он был почти невидим, сливаясь с темнотой ночи. Коснувшись земли, тот выдохнул с приглушённым шумом, как неохотно падающий камень, опалив поляну белоснежным дымом. Панели управления замерли, и свет замерцал в дежурном режиме тёплой охрой. Летиция стояла неподвижно, чувствуя, как внутри всё расплывается и теряет форму. На горизонте, за иллюминаторами, виднелись пушистые силуэты деревьев, родных земель, сейчас казавшихся как никогда чужими. В ней осталось ничего, кроме веры. Веры, что она сбежит из этого бесконечного круга пыток.       Разворачиваясь к шлюзам, Летиция шептала про себя: не думай, не смей, не надо. Когти мягко стучали по металлу, но каждый шаг отзывался кинжалом, загнанным в подушечку. Но она не остановилась — если оглянулась бы хоть раз, то осталась бы навсегда. Рука легла на панель нерешительно – приятный щелчок озарил её посеревшее лицо на миг, выхватив из мрака белевшие пряди за ушами.       Летиция оставляла позади не просто корабль – а всю свою жизнь.       Она уже почти шагнула в темноту, когда его обреченный рокот донёсся до неё сквозь гул закрывающихся шлюзовых створок, как последнее эхо прежней жизни:       — Лети… вернись.       Инстинктивная привязанность отозвалась на его мурлыканье, и с поверженным рыком Летиция удержалась, чтобы не кинуться обратно к Константино, к его теплу, к его рукам, к его лживой и такой манящей любви. Кулаки ее сжались, почти до крови впившись когтями в ладони, и через ломающуюся силу, не оборачиваясь, Летиция произнесла пусто:       — Я люблю тебя, Тино. Ужасно… невыносимо люблю. — она умолкла, и её слова стали последней гранью, последней каплей, после которой уже не оставалось ничего, кроме тьмы. Кинжал был зажат в ладони – покрытый кровью Константино, и в блеске на нем виднелась лишь синева взора сирены, одичавшей в своей трагедии. Голос Летиции стал твёрже, холоднее, с горечью, которую невозможно было скрыть: — Но никогда… никогда не прощу.       Никто больше не сделает нам больно.       Она шагнула прочь, и шлюз сомкнулся серостью за её спиной, отрезая Летицию навсегда от тлеющих пожаров лжи, от прошлого, от него самого. Теперь она шла вперёд, одна, в ночь родного мира, в глухую, незнакомую тьму, где её теперь никто не найдёт.       Её шаги отдавались эхом в этом сыром лесу, и каждый из них напоминал ей, как она отвернулась от того, что могла бы назвать домом.       Летиция могла бы вернуться. Но не сделала этого.       Сирена, даже прирученная, поверившая в чувства, рано или поздно оказывалась одна – потерянная и сломленная, но с клыками еще острее, и злобой все явнее.       А позади остался корабль, сверкающий и безмолвный, и мужчина, сидевший. посреди пустого зала управления, и смотревший вслед той, кого любил больше жизни, и той, которую потерял навсегда.