Часть 1

— Вообще-то, — шепчет Ху Тао заговорщицки, — владелица «Ваншэн» на самом деле я. В семьдесят седьмом поколении, представляешь? Вид у неё при этом предельно гордый. Сяо не понимает, зачем ему эта информация. Обычно он сидел за партой один — а если кому и приходилось подсесть, заговаривать с Сяо обычно никто не решался. С Ху Тао парту делить никто не хотел тоже. Их обоих сторонились — и так они в один прекрасный день оказались сидящими вместе. — …но поскольку я ещё не достигла совершеннолетия, хозяином бюро юридически — только юридически! — считается мой опекун. На самом деле, он всего лишь консультант, и… Сяо! Острый локоть пихает его в бок так больно, что Сяо вздрагивает от неожиданности. — Охренела? — шипит он сердито, стараясь не создавать лишний шум. Подумать только, ведь до сих пор в его сторону посмотреть лишний раз боялись. — Ну а что прикажешь делать с тобой? — Ху Тао смотрит на него недовольно и снисходительно. Сяо никогда не видел таких глаз — две капли запёкшейся крови. — Ты меня не слушаешь и не реагируешь. Больше жизни, Сяо. Сяо фыркает. Ему бы смолчать, дождаться окончания занятия и никогда больше не садиться рядом, но он говорит зачем-то: — С чего вообще ты взяла, что я хочу жить? — Ууу, — ехидно тянет Ху Тао и подпирает щёку кулаком. Ногти у неё выкрашены чёрным — Сяо не раз слышал, как учителя за такое её ругали, — что такое, подростковая фаза и глубокие душевные переживания в комплекте? Напиши грустное стихотворение — полегчает, точно тебе говорю. Сяо отворачивается с видимым равнодушием, хотя внутри всё кипит от злости. Последние дни, недели, месяцы — сплошное болотное марево, безликая масса, в которой Сяо зачем-то ещё барахтается из последних сил, иногда подумывая закончить всё самым радикальным образом. Он и не помнит уже, когда в последний раз чувствовал что-то настолько же ярко, как эту чистую, выкристаллизованную ярость. Она, словно пощёчина, ненадолго приводит его в чувство — и пощёчиной же захотелось ответить на такую абсолютно бестактную глупость, хотя бить Ху Тао он, конечно, никогда бы не стал. — Извини, — кончики пальцев с глянцевыми чёрными ногтями осторожно касаются тыльной стороны его руки. Сяо отдёргивает руку, — я совсем не хотела тебя обидеть. Просто… — Ху Тао примолкает ненадолго, — не люблю, когда к жизни относятся легкомысленно. И к смерти. Для меня это как красная тряпка для быка, понимаешь? — Да что ты знаешь о жизни и смерти, — сплёвывает Сяо. — Кое-что знаю, получается, — Ху Тао пожимает плечами. — От тебя несёт той стороной. Загробным миром. Посмертием. Сяо поворачивается к ней снова, пытаясь высмотреть в винного цвета радужках намёк на искры веселья — но Ху Тао посерьёзнела так сильно и так резко, что это невольно пугает. — Что случилось? — внимательно и мягко. Так, словно ей не шестнадцать, а шестьдесят шесть. — Все, кто были мне дороги, погибли, — Сяо говорит это с ничего не выражающим лицом на всякий случай: терпеть не может, когда люди угадывают на нём отпечаток печали и начинают жалеть. Жалость делала только хуже, но Ху Тао — отчего-то чувствуется — не будет размениваться на сантименты. — И? — так же аккуратно, но вместе с тем настойчиво. Она действительно не жалеет. — И я вижу иногда их во сне, — неохотно сознаётся Сяо. Эту часть истории он не рассказывал никогда — но сейчас кажется, что Ху Тао всё равно видит его насквозь и в недомолвках смысла нет. А ещё — глупо, но на подкорке откладывается стойкое ощущение, что в вопросах жизни и смерти ей можно доверять. — И? Сяо хочется взвыть. — И они зовут меня. За собой. Взгляд Ху Тао полнится не жалостью — безграничным сочувствием. Сяо под ним — распяленная иголками на холсте бабочка. — Ты думаешь, по ту сторону лучше? — Откуда мне знать, — странный вопрос, в самом деле. Впрочем, чего ещё от Ху Тао ожидать. — Вообще-то, узнать очень даже можно, — непривычно серьёзное и строгое выражение лица отлетает, будто шелуха, и Ху Тао улыбается лукаво и беспечно. — Подожди меня за восточным углом после занятий. Её не слишком заботит то, что Сяо не даёт никакого согласия, и это раздражает. Он почти было уходит домой, махнув рукой на эту чудачку, но в последний момент почему-то сворачивает за восточный угол здания. — Ты как раз вовремя, — лицо Сяо окутывает облачко табачного дыма, и он брезгливо морщит нос. Ху Тао смеётся и тушит сигарету. — Пошли. — Куда? — Сяо на волоске от того, чтобы разозлиться снова. Какая же она всё-таки взбалмошная. — Туда, — Ху Тао машет рукой в сторону горного склона. На запястье тихим стуком бусиной о бусину перекликаются обмотанные в несколько рядов чётки. — Уван. Грань там так тонка, что можно за неё заглянуть. Если уметь. — Ты, значит, умеешь? — скептично выгибает бровь Сяо. — Сяо, ты что же, меня не слышал, — закат красит багрянцем её щёки и кончик носа. — Я никогда не шучу о таких вещах. Больше вопросов Сяо не задаёт. Не сомневается, что Ху Тао действительно искренне верит во… что-то. В то, что на склоне Уван произойдёт нечто особенное. Сяо это видится глупой детской игрой, непонятно для чего затеянной. Зачем он позволил себя в это вовлечь — тоже вопрос; Сяо успевает от всей души пожалеть о своём решении минимум трижды, пока они добираются до подножия склона под болтовню Ху Тао, которая решила, видимо, общаться за двоих. — Сюда, сюда, — она легко прыгает с кочки на кочку, пока Сяо едва удаётся поспевать следом. В конце концов, он позорно спотыкается о торчащий из-под земли узловатый корень и, чертыхнувшись, почти впечатывается носом Ху Тао между лопаток. — Пришли, — сообщает она радостно — кажется, совсем даже не запыхалась, — пока у Сяо от увиденного перехватывает дыхание. Солнце совсем уже угасло, и оттого в поляне, густо усеянной ликорисами, видится что-то в самом деле потустороннее. Мистическое. Не слышно ни шороха листьев, ни щебета птиц или пения цикад; тонкие киноварные лапки паучьих лилий безмолвно тянутся вверх, и ни одно дуновение ветра их не тревожит. Когда сердце перестаёт стучать Сяо в виски после долгой ходьбы, он понимает окончательно, насколько оглушительна здесь тишина. — Хорошее место, — Ху Тао любовно гладит ладонью шершавый ствол дерева. — Здесь ты сможешь поговорить с ними. — С ними? — Сяо недоверчиво хмыкает и получает от Ху Тао укоризненный взгляд. — С теми, кто приходит к тебе во сны. — Да это же всего лишь сны, — Сяо облокачивается о тот же самый ствол, пока Ху Тао проходит вглубь поляны — ликорисы гладят лепестками её голые щиколотки — и разматывает чётки с запястья. Достаёт что-то из рюкзака и, прежде чем Сяо успевает заметить холодный блеск миниатюрного кинжала, проводит им по ладони так легко, так буднично, словно нарезает масло себе на хлеб. — Ты что делаешь, — Сяо выдыхает совсем тихо, но в повисшем безмолвии слова звучат гулко. Не может оторвать взгляда от тонкой струйки крови, сбегающей из сжатой ладони в траву и окончательно уверившись в том, что его одноклассница чокнутая. — Это наш старый семейный ритуал, — обрывает его Ху Тао, безмятежная и невозмутимая, и у Сяо вдруг резко пропадает желание предложить ей пластырь. — Не мешай, — таким тоном, что всякая охота вмешиваться исчезает окончательно. Конечно, всё дело в том, что Ху Тао себя ведёт, мягко говоря, необычно — Сяо не слишком много общался со сверстниками, но готов был спорить, что обычно девушки в шестнадцать предпочитают проводить время как-нибудь по-другому. Как-нибудь не включая в список дел на сегодня кровопускание на поляне склона с дурной славой. И призраков здесь якобы встречали, и люди здесь пропадали. Конечно, всё дело в этом и в том, что к ночи похолодало, но под толстовкой у Сяо по хребту ползут мурашки, а чужие глаза кажутся болотными огоньками в полумраке. Ху Тао складывает пальцы в какой-то причудливый жест и подхватывает чётки. Тихо нараспев что-то произносит — и отщёлкивает бусину. Повторяет — и прижимает пальцем вторую. Третью, четвёртую, пятую, уверенно и сосредоточенно, пока её обычно звонкий голос плавно льётся медитативным речитативом. Это всё ещё выглядит странно и немного жутко, но Сяо готов себе признаться в том, что за семейными ритуалами наблюдать занятно, даже если проку от них никакого. Он не следит за временем и не знает, сколько его ускользает под перестук бусин — пятнадцать, двадцать минут? Полчаса? Но хорошо помнит щелчок самой последней — спусковой крючок перед выстрелом в висок. Больше Сяо не слышит ни голоса Ху Тао, ни её чёток. Мир слегка расплывается, выходит из берегов за мгновение до того, как его прибивает к земле оглушительной какофонией: вой, плач, крики, хрип. Всё, что он слышал во снах, — стократ сильнее, пробирая до костей, переполняя чужой болью и отчаянием. Громовой рёв загнанного в угол быка — это, конечно, Босациус. Судорожные рыдания в попытках сказать хоть слово, ломающиеся на самых высоких нотах — это Бонанас. Это безумие, от которого весь склон Уван ходит ходуном, дрожит и стонет, словно раненый зверь. Сяо трясёт, он хватает воздух ртом, впивается пальцами в холодную перепрелую землю и ищет глазами Ху Тао. На её бледном до синевы лице — абсолютное недоумение и страх; она, кажется, ищет ответов в Сяо так же, как он в ней. Алая дорожка крови влажно тянется от её носа до подбородка вниз, а потом глаза Ху Тао закатываются, длинные ноги подкашиваются, и она падает. В эту же секунду всё умолкает. Тело не хочет слушаться, сгибаться и разгибаться в обычных траекториях, но Сяо себя пересиливает — шагает на ватных ногах к распластавшейся Ху Тао, лихорадочно щупает пульс там, где он должен, по его мнению, быть — и тот в самом деле находится, бьётся жилкой на шее тихо и размеренно. Это уже повод выдохнуть с облегчением. Потрясти за плечи, позвать по имени, попытаться даже шлёпнуть по щеке ничем не помогает: владелица похоронного бюро в семьдесят седьмом поколении всё ещё выглядит так, словно спит глубоким, мирным, беспробудным сном прямо на сырой земле, с лицом, измазанным буроватыми подтёками. Сяо хлопает по карманам в поисках телефона, ещё не зная, как будет объяснять эту картину скорой, — и вздрагивает всем телом, когда в его запястье цепко впиваются пальцы. — Это лишнее, — глаза-угольки прожигают Сяо насквозь, и он выдыхает с облегчением — снова. Ху Тао хмурится и сжимает хватку на его запястье сильнее. — Ты не говорил мне, как они умерли! — А ты не говорила, что в самом деле можешь разговаривать с мёртвыми! Глаза Ху Тао грозно округляются, и Сяо начинает казаться, что его вот-вот придушат чёрной низкой чёток, мирно дожидающихся свою хозяйку в траве. — Вообще-то, именно это я тебе и говорила! — она лезет в карман жилета и суёт что-то Сяо в руки. — На, вытри мне лицо. Первый же встречный решит, что ты пытался меня прикончить. Сяо делает что велено молча — подсыхающая кровавая корка остаётся ярко-алой полосой на влажной салфетке. — Несчастный случай… — он всё же чувствует себя должным как-то объясниться, — …вроде того. Вот как они умерли. Они… — Агонизируют, — Ху Тао садится, обхватывая руками колени. — Всё ещё думаешь, что на той стороне лучше? Спокойней? — Не им, — в памяти наливается гематома, стоит только позволить себе мимолётно задуматься о нечеловеческих криках. — Но почему? — Насильственная смерть и незаконченные дела, — Ху Тао уставшая и совсем больше не дурашливая. — Может, разговор с тобой и был одним из таких дел. — Я думал, они зовут меня за собой, — помолчав ещё немного, делится Сяо. — Теперь понял — прогоняют. Просят не ходить следом раньше времени, — Ху Тао кивает. — Ты… знаешь, как им помочь? — Я знаю только то, что у нас на ужин сегодня миндальный тофу, — витки чёток занимают своё обычное место на запястье, а Ху Тао, оперевшись о чужое плечо, поднимается на ноги. — Зайдёшь? Мой опекун бывает занудным и чудаковатым, но иногда травит интересные байки. А уж готовит — закачаешься. Уходя со склона Уван, Сяо что-то оставляет там насовсем. Частичку души, которая соприкоснулась с невозможной болью тех, кто был для неё всем, — и не смогла этого выдержать. Нельзя сказать, чтобы после этой встречи Сяо полегчало, — и всё же он что-то унёс с собой взамен. Чуда не произошло. Произошёл миндальный тофу, сладкий и шелковистый. Рассказ об истории самой старой улицы их города, когда и улицы-то ещё толком не было. Смех Ху Тао, выкладывающей надгробия из печенья и её же шиканье, когда кто-то укрывает Сяо, задремавшего на диване, тёплым тяжёлым пледом. Жизнь не становится лёгкой — но она становится выносимой. Иногда этого достаточно.