Часть 1

— Хоффман! Где ты опять шлялась?! — Громкий, противный голос воспитательницы разрезает, как нож, тишину приютской спальни. Как ни странно, вздрагивают в своих кроватях все, не только упомянутая девочка. Вернуться тихо, чтобы никто не заметил, не получилось. Может быть кто-то из детей выдал ее секрет, может быть кто-то из воспитателей видел ее в окно. Под аккомпанемент воплей озлобленной женщины грубые руки хватают за ухо, тянут куда-то за собой. Кричать бесполезно. Никто не послушает. Яну ругают, говорят, как много она доставляет проблем. Затем бросают в старую сырую кладовку, в которой нет абсолютно ничего. Только дверь и маленькая щель под потолком, через которую в помещение просачивается холодный ветер и влетают редкие снежинки. Скрипят столетние петли и защёлкивается огромный ржавый замок. Его не снимут до самого утра. Плавали, знаем. Девочка лет двенадцати забивается в угол, кутается в длинную белую сорочку, дышит на руки, которые уже успели замерзнуть. Ей хочется спать, но она знает, что если уснет, то может просто напросто не проснуться. Но она никогда не плачет. Она знает, что ее вылазки из приюта стоят того, чтобы потом отбывать наказание в старой, поросшей паутиной и плесенью коморке. *** Кирилл вздрагивает и жмурится, когда дверь в спальню девочек распахивают. Он никогда не привыкнет слушать ругань и крики. Кажется, что вообще никто не привыкнет. Зубы скрипят от злобы, но он понимает, что тринадцатилетний мальчик ничего не сделает всем воспитателям. А он бы очень, очень хотел. Он не раз представлял, как запирает их одну за другой, в той самой кладовке, в которую по одному волокли провинившихся ребят. Ему бы хотелось, чтобы каждая тварь, которая позволяла себе так обращаться с детьми, ответила за свои поступки. Но он мог лишь затыкать уши, чтобы не слышать, как кричат девочки, как ругаются мальчики, ведь ему было ясно: чтобы выжить, тут надо делать все, чтобы о тебе забыли. И он так и делал. Он никогда не выходил из тени. Он всегда был один. Он ничего не говорил, ничего не делал, только наблюдал и сжимал зубы сильнее. Ему не хотелось, чтобы все было так. А Яна была совсем не такой. Кирилл смотрел на нее и не понимал, почему она продолжает убегать из приюта. А если уж убегает, то почему всегда возвращается обратно? Она ведь знает, что тут ее снова будут ругать. Снова будут крики, розги, темная кладовка. Что такого она видит за забором приюта, если готова ради этого терпеть все ужасы, которые устраивают воспитатели? Кирилл не знал. А еще не знал, почему за нее он переживает больше, чем за остальных. Она единственная, с кем он не отказывается говорить. Она всегда прощается с ним, когда в очередной раз уходит. Прекрасно знает, что все это повторится не один раз. А он все время боится, что она больше не вернется. В приют они попали одновременно, в один день. Их привезли на поезде из разбомбленного города. Кирилл никогда не забудет дым и пепел, осколки, поднятые столбы пыли до неба, кричащих от боли и ужаса людей, опаленных пожарами, и Яну, которая почти потеряла сознание где-то под обломками старого дома. Он никогда не забудет, как они сидели рядом, на полу в трясущемся вагоне. У него на шее висела табличка с надписью «Белецкий Кирилл, 1904 г.», а у нее — «Хоффман Яна, 1905 г.» Кто-то из взрослых сказал, что это просьба приютить детей на время, пока родители их не найдут. «Новая семья должна знать, как вас зовут и сколько вам лет.» — Говорила какая-то старушка, больше похожая на скелет, обтянутый кожей, чем на живого человека. Кирилл это запомнил. Он все запомнил. До мельчайших деталей. Иногда ему снится город. Еще до войны, целый, яркий, украшенный к праздникам. Почему же они с Яной не встретились тогда? Но разбитый город был не самым худшим из того, что им пришлось увидеть. Огромное здание приюта, больше похожее на тюрьму для детей, стало кошмаром, который, казалось, не закончится никогда. Голод, увечья, жестокость и ненависть пропитали эти стены настолько, что даже думать о чем-то хорошем не получалось… И еще тогда, когда они с Яной переступили порог этого ужасного места, Кирилл пообещал себе, что не даст никому обижать свою новую подругу. Сам не понимал, почему так печется о ней, но обещание нарушить не мог — совесть не позволяла. *** — Зачем ты это сделал? — на глаза Яны наворачиваются слезы, пока она дрожащими руками перевязывает Кириллу предплечья. Воспитатели не скупились на наказания, особенно, как они выразились, для таких «выскочек», как он. — Это же я разбила окно в прихожей. Почему ты влез? — Потому, что ты сделала это случайно, а били они так, будто это была цель твоей жизни, — Белецкий никогда не разбирается, стоит отвечать на вопрос или нет. Особенно, когда перед глазами еще плывут разноцветные круги. Ему все еще кажется, что над ним стоит смотрительница, с перекошенным от гнева лицом, и вот-вот снова ударит по разодранным рукам. — Я не хочу, чтобы тебе доставалось просто так, — бормочет себе под нос, чувствуя, что совсем скоро сознание его покинет. — Если эта горгулья еще раз тебя тронет, то я вырву ей все ее драгоценные волосы! — шепчет Яна, хмурясь, и продолжает перевязывать окровавленные раны, впервые испытывая к кому-либо настоящую ненависть. Они засыпают в обнимку в той самой каморке, и в этот раз завывание ветра не так уж пугает, потому что теперь они вместе. *** — Ах ты, несносная девка! Иди прочь, пока не задавила своими же руками! — кричит воспитательница и с силой толкает дрожащую Яну на улицу. Она снова вернулась позже дозволенного, но на этот раз ее ждали у самой двери. На ней снова была ее длинная сорочка, уже не белая — перепачканная кровью и пылью. Волосы растрепались и местами прилипли к мокрому от слез лицу. Ноги не держат совсем. В этот раз били слишком сильно, слишком больно, с еще большей злобой. Все тело в синяках и гематомах, руки и ноги сочатся кровью, дышать становится тяжелее. С каждым вздохом по легким будто проезжается плуг. Яна падает лицом в снег, и больше уже не может подняться. Сквозь забытье она слышит чей-то знакомый звонкий голос. — Что вы творите?! Как вы смеете?! — кричал Кирилл и размахивал кулаками во все стороны. Ему сегодня тоже досталось за какую-то мелочь. Но молча смотреть на то, что сделали с Яной, он больше не мог. — Паршивец! К своей подружке захотел? Так иди, кто ж тебя держит! — его тоже выталкивают во двор и запирают за ним тяжелую дверь. Снег летит в лицо, и мороз, кажется, решил в это рождество превзойти сам себя. Белецкий подбегает к своей подруге и осторожно поднимает ее худое, избитое тело на руки. Боится что-нибудь повредить, но не может оставить ее так. У самого-то голова кружится от голода уже второй день. Сил хватает чтобы дойти до сарая, который тоже оказывается заперт. Кирилл осторожно опускает Яну на сено, присыпанное лишь тонким слоем снега — к счастью, сегодня скот кормили вечером — и сам садится рядом. Пытается укутать ее своим порванным свитером, чтобы ей было не так холодно. Яна вся горит и не открывает глаз. Она чувствует, что кто-то бережно обнимает ее за плечи, но ничего больше не понимает. Еще немного, и несчастные дети проваливаются в беспокойный сон, полный кошмаров и ненастий. Но тернии расступаются, и медленно, держа друг друга за руки, Кирилл и Яна проходят в большой и светлый зал. Вокруг много других детей, все смеются, улыбаются, о чем-то говорят. В самом центре зала стоит огромная, украшенная шарами, бусами и свечами елка. Такую Яна только на картинках видела. Пахнет хвоей, корицей и праздником. Кирилл подводит подругу к ёлке, протягивает ей коробку, перевязанную яркой лентой. — С рождеством, Яна! — говорит он, и впервые на его худом лице появляется настоящая улыбка. В зале горит камин, в зале тепло, в зале нет ни злобных воспитателей, ни лицемерных детей. Нет дрожи и страха, нет крови и слез. В этом мире никто не чувствует боли, потому что ее тут попросту не существует.