Глава первая, в которой Ракшай выслеживает Ярмонку

В день, когда хлебные волки ушли за Гребень, отцу стало хуже.             Он, конечно, не подавал виду: всё так же охотился, всё так же следил за алга ки — подземными дорогами — и всё так же читал Ракшай нотации своим низким шипящим голосом.             Не поднимай головы — Солнце следит за тобой.             Впивается в шею, меж позвонков, тонким лучом — всё его внимание в этой невесомой игле. Тебя заметили. Тебя никогда не теряли из виду. Ты не убежишь, даже если будешь стараться изо всех сил.             Здесь, в Полях, Солнце — огненная бездна в бледности небес, судья и свидетель, единственное, во что стоит верить. Кроме, разве что, себя. Без веры в самого себя лучше не ступать на незнакомые тропы, не охотиться на птиц и не следовать за волками.             Почаще оглядывайся. Отличай следы тех, с кем лучше не встречаться, от следов тех, с кем можно поговорить.             Слушай, о чём шепчет пшеница. Следи за тем, на каком языке ей отвечаешь.             Не забывай, откуда пришла и куда идёшь.             Поля попытаются съесть тебя, как съедают всё на своём пути.             Смотри под ноги, чтобы ненароком не упасть за край.             И не смотри на Солнце. Ведь оно может посмотреть на тебя в ответ.             Всё это Ракшай выучила давным-давно. Как иначе, когда повторяли ей это изо дня в день, на всех известных языках — все, с кем она только была знакома. И не захочешь запомнишь. Да и как забудешь о Солнце, которое всегда рядом, всегда осуждает и всегда следит? Ракшай уверена, что их оно осуждает. Они с алязе — отцом — жили в тени Гребня, а к Гребню жители Полей старались не приближаться. Гневать Солнце не хотел никто: а как нашлёт свои стаи? Как отбиваться? Куда прятаться? Как пережить? Солнце давно уже впилось в её кожу вечными бронзовым напоминанием, пусть и не до конца: полученные на охоте шрамы навсегда останутся белыми. Широкие полосы, которые тоже не дадут забыть: почаще следи за небом. Не теряй бдительности. И слушай отца.             Отца, который никогда не врёт, но часто молчит. Отца, которому однажды не хватило сил для того, чтобы подняться из-под костей Гребня. Ракшай проводила взглядом волков: цветы на их лоснящихся, полных светлых стеблей шкурах потянулись вверх, будто их взор Солнца совсем не заботил. Они шли не по привычной тропе, которую вытаптывали из раза в раз, стоило окончиться году — время в Полях было странной субстанцией, застывшей и одновременно с тем разменной, словно монета. Ракшай научилась отличать день от времени для отдыха: Солнце никогда не садилось, но опускалось ниже и поднималось выше, и жар Полей то усиливался, то ослабевал. Ночь, такую же светлую, как и всё время в Полях, жители их проводили под крышами, прячась от обжигающих лучей. Пшеница оставалась нетронутой. Цветы на спинах хлебных волков сгорали. Кучи костей на Гребне нагревались и трескались — медленно, но верно. Отец уводил дочь под покров собственной тени — он вынимал её из-за пазухи, когда приходило время.             Ракшай остановилась. Она оставила отца в тени — чем выше поднималось Солнце, тем бледнее она становилась. Ракшай накрыла отца плащом — тем немногим, что осталось у неё от собственной тени — и отправилась в Путь. Тот единственный, в конце которого её ждал счастливый конец. Стебли пшеницы щекотали ноги, в ушах закладывало от тишины. Пальцы сами потянулись к тетиве, нашли гладкую поверхность деревянного лука, сжались — так сильно, что костяшки побелили в тон шрамам, не понять, где они начинаются и где заканчиваются.             Не придумать дня для охоты хуже. Тихо, слишком тихо. Так тихо, что слышно, как тревожно выстукивает где-то под слоем ткани и бусин сердце. Так тихо, будто мир застыл и оставил тебя наедине с самой собой. От тишины звенит в ушах, и кажется, что вдалеке лают собаки и шумят по асфальту шины. Ракшай мотнула головой — влажные пряди мазнули по щеке и чуть не залезли в глаза. Нельзя ей слушать то, чего быть не может.             Она поспешила вперёд по дороге, оставшейся от хлебных волков. От неё пахло гнилью: в примятой траве виднелись яблоки. Знак радостный и недобрый одновременно. Яблоки означали близость Ярмонки — больше здесь, по эту сторону Гребня, им взяться было неоткуда. Даже гнилые, они могли привлечь птиц, а с птицами нужно держать ухо востро.             Ракшай замерла и выпрямилась. Поводила плечами, почувствовала на них привычную тяжесть. Успокоила забившееся при мыслях об отце сердце. Как он там? Не совершила ли она ошибку, оставив его одного? Ракшай прислушалась. И продолжила Путь.             Солнце палило нещадно.             Лучи его впивались в кожу, как голодные насекомые, и приходилось дышать медленно и глубоко, чтобы пот не застилал глаза. Ракшай утирала его тыльной стороной ладони, завёрнутой в потемневшую ткань, и старалась двигаться так, чтобы не потревожить Поля. Не нужны ей лишние проблемы. Хорошо, что на след Ярмонки она наконец напала.             Чаще всего Ракшай оказывалась на пути Ярмонки случайно: вываливаясь из зарослей ржи прямо на примятые колосья, от которых пахло сладостями, мукой и маслами. От запахов кружилась голова — не настолько сильно, чтобы упасть в обморок, как случалось прежде, когда она выходила из убежища в разгар пекла. Но достаточно для того, чтобы нахмуриться в попытке вспомнить дорогу. Солнце следило за всеми, в том числе и за Ярмонкой. Его свет проникал даже в самые отдалённые её уголки, просачивался сквозь дыры в обшивке и щели между стенками, и в этом не было ничего удивительного. Рано или поздно свет Солнца проникал всюду. Оставалось следить, чтобы он не забрался слишком глубоко в тебя самого. Ракшай почти почувствовала, как в кожу врезаются новые лучи, и прибавила шаг. Не было смысла таиться — приближался полдень. Главный друг в это время — скорость, а не скрытность. Так учили её все в Полях, — из тех, кого стоило слушать. И она была хорошей ученицей. Не примерной, — потому что она вышла на охоту в полдень — но и не самой плохой, потому что всегда возвращалась.             Море пшеницы не спешило заканчиваться: колосья щекотали и скрябали кожу, покачиваясь ей вслед. Ракшай старалась не втаптывать колосья в землю: особо тяжёлые, клонящиеся вниз и полные зерна она придерживала руками и отпускала, словно испуганных пичуг.             Оставляй меньше следов. Смотри, куда ступаешь. И не забывай опускать взгляд, как бы сложно тебе это ни казалось.             Последний урок давался ей особенно тяжело.             Уголком глаза она видела выцветшую синеву неба, разлившуюся над Полями. И этого ей хватало. Смотреть на Солнце мог только совсем отчаявшийся сорвиголова. Даже приложив ладонь ко лбу. Даже закрыв лицо руками и подглядывая в щели меж пальцев.             Ракшай знала тех, кто храбро поднимал взгляд и поплатился за свою храбрость. Смелость в Полях шла рука об руку с глупостью, потому что ничего здесь нельзя было изменить. Как ни старайся. Солнце следило. Поля не кончались. Ночь не наступала никогда.             Рожь шелестела вслед Ракшай подобно заклинанию — на языке, который она понимала лишь наполовину. Поля полнились шепотками, на разгадку которых могла бы уйти половина жизни. Секрет в том, чтобы отличать, какой из них стоит разучивать, в каком достаточно следить за интонациями, а какие лучше не слушать вовсе. Ракшай повезло хоть с чем-то: один из этих шёпотов ей не пришлось разучивать. Иногда Поля говорили на языке её бабушки.             Не то чтобы она хорошо его знала: с родителями матери она виделась редко, а сама мать была не лучшей учительницей. Но в самый страшный момент знаний Ракшай оказалось достаточно. И за это она была благодарна… Она снова мотнула головой. Вспоминать о той жизни было глупо. Особенно в полдень. Что толку, когда она осталась за гранью, по ту сторону раскалённого асфальта, там, где всё ещё существовала ночь.             Ей снова послышался собачий лай, и она сосредоточилась на ощущении тетивы на коже: лук обнимал её, словно любимую подругу. В книжках луки всегда пели, но в руках Ракшай он оставался нем. Ей повезло.             Она снова мотнула головой: собачий лай тут тоже уже не услышишь. Хлебные волки не лают, даже если заметят тебя. Посмотрят своими страшными глазами: кажется, что в глазницах их цветут цветы, а прищуришься — вполне себе обычные глаза. Говорят, они прячутся в последних неубранных снопах — Ракшай слышала об этом от тех, кто осмеливался печь хлеб. Говорят, они охраняют вход под землю, а вместе с ним и воду. С ней главное тоже не ошибиться: та может быть как живой, так и мёртвой. Последняя на вкус как железо, а первая — как кровь, и они достаточно похожи, чтобы тебе больше не захотелось ошибаться. Так говорят, но Ракшай знает, что им нельзя верить: Поля не пускали тебя под землю. Солнце наблюдало за всеми. И по тропам хлебных волков могли ходить только сами волки.             Впрочем, если относиться к ним с пониманием, они могут многому тебя научить. И ошибки, и волки.             Ракшай кралась дальше: дыхание её вырывалось тревожной тишиной, которую нарушали лишь шелестящие шаги.             Вшырх! Что-то вырвалось из колосьев слева, — вверх, вверх! — и девушка вздрогнула.             Птицы. Проклятые птицы, которым не было до неё дела. Две. Совсем небольших.             Ракшай выдохнула, но не стала выпрямляться. Если бы это была другая птица…             Шорох позади ударил громом, и из полей поднялось над ней огромное и бесконечное, блистающее на солнце, как целое озеро. Такое громадное, что невозможно охватить взглядом. Такое большое, что закрывало собой солнце… насколько это было возможно. Ракшай частенько чувствовала себя совсем крошечной: рядом с отцом по-другому не получалось. Но и он почувствовал бы сейчас себя сущей пылинкой. Ярмонка нашла Ракшай сама.             Лучи солнца отразились от побрякушек на её стенах, выбили радугу из осколков стёкол — Ярмонка гремела, как праздничная улица, и сердце у Ракшай защемило. Там, где-то далеко, где солнце всё-таки заходило за горизонт, там шумел вокруг неё город. Но то было там, а Ракшай была здесь. Она прикрыла глаза рукой и снова стёрла со лба пот, а потом обернулась... и припустила со всех ног.             Колосья били её по рукам — она прикрывала ими лицо, — трава резала щиколотки. Но она сосредоточилась на дыхании: когда преследуешь добычу на открытой местности, нужно учитывать границы своей выносливости. Ракшай узнала это сложным путём и потому прибавила шаг. Пятки её гулко стучали по пыльным клочкам голой земли, дыхание рвало горло, лёгкие выли, как кузнечные мехи.             Она резко свернула у огромной колеи, оставленной её старым знакомым, глотнула воздуха с таким отчаянием, словно утопала, и понеслась вперёд.             Лук бил её по спине. Был бы с ней плащ — пришлось бы наматывать на руку. Волосы перед сложной охотой Ракшай всегда заплетала у основания, и о них беспокоиться не приходилось: в жару они прилипали к коже и не закрывали обзора. К их тяжести было легко привыкнуть.             На верхней губе щекотала соль — Ракшай провела по ней языком, не сбавляя темпа.             Ярмонка возвышалась над рожью, словно насыпной курган. Вот только курган не грозился сняться с места и понестись вперёд, куда глаза глядят. У курганов не было столько суставчатых ног, как не было и чутья: Ярмонка всегда знала, где и когда лучше всего обосноваться. Не всем нужны глаза, чтобы видеть — это Ракшай усвоила давно. Каждый разыскивал Ярмонку своими способами: кто-то, например, привлекал собственными стойбищами, слишком уж опасными предприятиями по эту сторону Гребня, если спросить Ракшай. Но никто её не спрашивал. К тому же её охота была самым опасным способом из всех.             Никто не выходил на след Ярмонки в одиночку, да ещё и в полдень. Никто не был настолько глуп. Даже Ракшай. Но у неё была на это причина — она осталась лежать в тени под Гребнем.             Девушка поправила сползший на предплечье лук и побежала по широкой дуге: Ярмонка была быстрой, но предсказуемой. Рано или поздно ей придётся остановиться. Стоит ей даже немного замедлить ход, и Ракшай схватится за одну из развевающихся у основания лестниц, которые то ли забывали убрать нерадивые торговцы, то ли оставляли для таких, как она.             Бег начал обжигать лёгкие с двойным усердием, что-то дёрнуло в основании левой ноги, и Ракшай остановилась. Если она упадёт от усталости, и сквозь неё прорастут Поля, это никому не поможет.             Она опустила голову, позволяя воздуху уйти вниз, и уставилась на свои ступни. Обувь изнашивалась здесь быстро, и эта пара уже почти развалилась: Ракшай видела один из загрубевших ногтей на большом пальце, который она сломала несколько лет назад. Он (палец, не ноготь, конечно) сросся неправильно, и иногда превращал её в идущую по ножам Русалочку. Не стоило, не стоило напоминать себе об океане. Пусть даже и сказочном. Краем глаза Ракшай заметила, как Ярмонка остановилась.             Словно специально ждала, когда Ракшай набегается. Словно чувствовала, как жара забирается внутрь девушки, и ничуть её не жалела. Земля под множеством её суставчатых ног перестала гудеть так, словно ей было тяжело нести такую махину. Ракшай утёрла лоб и выпрямилась. Поводила плечами, поправила лук. И медленно пошла вперёд.             Ярмонка раскинулась прямо посреди моря колосьев, перекрыв несколько сходящихся троп. Вблизи она казалась древним чудовищем, сколопендрой, которая застряла в гардеробе, а потом выбралась оттуда, опутанная яркими тканями. Над потускневшими под Солнцем, но всё ещё цветными шатрами реяли флаги: в большинстве своём безликие, чтобы не отвадить вероятных покупателей. Ракшай приметила среди вороха голубых тряпиц, почти сливающихся с небом, чёрно-жёлтое пятно и хмыкнула. От этих можно было ждать проблем.             Но сегодня Ракшай шла сюда не за проблемами. Сегодня ей нужно было быть вежливой и незаметной, тихой, как сухопутная рыба, и безмерно сговорчивой.             Она добралась до края Ярмонки, прищурилась и ухватилась за одну из лохматых верёвок с узлами. Пальцы правой руки заскользили, и Ракшай обтёрла их о штаны, а потом забралась наверх и перемахнула через небольшое ограждение. Ярмонка под ней зарокотала, и её хитиновые пластины клацнули, почувствовав нового гостя.             Ракшай удивлённо опустила взгляд и хмыкнула. Ярмонка никогда не клацала на посетителей. И тем более не прогибалась под ними — даже тогда, когда по её панцирю проходили в самом деле тяжёлые гости.             Одна из красных тканей ударила ей в лицо и закрыла обзор. Ракшай фыркнула, почти дотянулась до припрятанного на поясе ножа, но заставила себя успокоиться. Она намотала ткань на руку, отодвинула её в сторону, чуть не угодила в ворох фиолетовых лоскутов, а потом подняла ногу, крутанулась вокруг собственной оси и оказалась наверху.             Ярмонка оглушила и ослепила её, как делала со всеми, кто переступал её границы: шатры блестели стеклянными бляшками, и над ними плыли говоры со всех концов Полей. Слева от неё несколько Солёных людей перекладывали из корзин белые камни. Солёными их прозвали за то, что они выращивали соль, и никто не знал, как: кто-то говорил, что под землёй, кто-то предлагал ещё более безумные варианты, про слёзы, камни и безжалостное солнце. Справа шептались о чём-то стоя в кругу дети: один из них обернулся, и Ракшай поняла, что это никакие не дети. К некоторым обитателям Полей привыкнуть сложнее, чем к другим, и она часто ловила себя на том, что ищет знакомые формы. То, к чему привыкла. То, что имело бы смысл. Но в стране, пекущейся под лучами вечного Солнца, было мало смысла. И Ракшай к этому привыкла — люди привыкают ко всему.             Она привыкла к низкорослым прямоходящим грызунам всех форм и расцветок, шеер ломань, которые вили свои круглые дома из пшеницы, и перекатывали их по никогда не меняющемуся расписанию. Иногда домики-гнёзда подкатывались и к Гребню: они исчезали быстро, потому что никто в здравом уме не любил приближаться к Гребню, но по ним Ракшай тоже отмеряла время. Когда в золотом море появлялись пшеничные шары или зеленеющие шкуры волков, она понимала — прошёл ещё год. Целый год незаходящего Солнца, бесконечного неба и жёстких колосьев под рукой. Ещё один год вдали от асфальта, линий электропередач и всего того, что теперь походило на сказку.             Ракшай привыкла к хлебным волкам, кшинь врьгаз, которые никогда не разговаривали, но она чувствовала: не потому, что не могут, а потому, что не хотят. В Полях почти у всего был голос. Доказательством тому служило племя, которое легко было спутать с палатками Ярмонки: они были с ног до головы обёрнуты в ткань. Если у них вообще были ноги и головы. Ткоф ломань, полотняные люди, как учили Ракшай, были чересчур любопытными ветрами, которые попробовали влезть в одежду и забыли, как из неё выбираться.             Сложнее всего было привыкнуть к Солнцу. Ракшай в который раз уже удивилась тому, что Ярмонка не вызвала ещё ни одного пожара, несмотря на кучу зеркал и столько стекла, что впору было организовывать сдачу бутылок. Она принюхалась: через несколько лотков от неё жарилось что-то аппетитное, и живот Ракшай тут же напомнил ей о том, что стоило бы поесть. Она прикинула содержимое своих карманов: если бы не торопилась, заглянула бы туда на обратном пути. Но её ждал отец, лежащий на тени и укрытый тенью. Кто знает, как быстро Солнце съест их теперь, когда он так слаб?             Ярмонка всегда казалась Ракшай местом, которого не должно было существовать здесь, в застывшем времени Полей.             Во-первых, она была яркой.             Да, под взором вечного Солнца малиновые, голубые, изумрудно-зелёные ткани над лотками выцветали, но торговцы доставали из-под прилавков совсем новенькие, расхваливали их на все лады, предлагали скидки — разве что не набрасывали на любого мимопроходящего, чтобы не повредить товар.             Во-вторых, от самих торговцев тоже рябило в глазах: большинство не покидало Ярмонку никогда, но каждого она подбирала на протяжении всего длинного пути по бесконечным Полям, которые лишь на первый взгляд казались монотонными. Парочка из них даже кутались в меха, несмотря на жару, и Ракшай иногда представляла таящие на Солнце ледяные дома где-то далеко на севере. Хотя кто знает, где этот север находится? Был ли он здесь вообще?             В-третьих, Ракшай объял шум: большую часть времени она проводила в относительной тишине, прислушиваясь к каждому незначительному шороху, и радостные возгласы торгашей, недовольные крики покупателей и просто стоящий здесь, на ярмарочном панцире, гул почти оглушали. Ракшай морщилась, протискиваясь между тонкими хвостами, выписывающими в воздухе взволнованные фигуры, развевающейся одеждой и костяным оружием. Она вспоминала все предыдущие свои походы сюда: когда она была не одна, толпа давала им дорогу. Теперь её словно бы и вовсе не замечали. Ракшай вздохнула, поправила лук и ускорила шаг.             Она нагнулась, чтобы не задеть размахивающего руками с богомольными лезвиями покупателя, увернулась от чуть не прилетевшего ей в лицо глиняного чайника, и зацепилась взглядом за лавку, которая ей и была нужна. Слова обволакивали её, не касаясь: теперь, когда она видела цель, ей не было нужды прислушиваться к каждому брошенному среди шатров слову. Но одна фраза проскочила мимо её щитов, и Ракшай остановилась — так резко, что шагающий позади неё келазь, лис с огромными ушами и выцветшим взглядом, уткнулся в её затылок своим мокрым чёрным носом и негодующе тявкнул.             Ракшай не извинилась. Она пролавировала сквозь толпу в соседний ряд, врезавшись ещё в нескольких посетителей Ярмонки, и остановилась у большого тёмного шатра, расшитого четырёхконечными звёздами — неровными, какими их рисовали дети. Или те, кто никогда их не видел.             Там, между столбов, сидел человек.             Не то чтобы в Полях был недостаток в людях. Здесь на Ракшай не оборачивались и почти не обращали внимания даже в те годы, когда она заявилась на Ярмонку впервые (а если и оборачивались, то совсем не из-за неё). Она встречала их и вне Ярмонки, иногда просто натыкалась посреди Полей, — на дезориентированных и недоумевающих. Большинство из них бормотало что-то про солнечный удар. Или клялось больше никогда не пить.             Но люди в Полях были разными. И если Ракшай услышала правильно, то этот...             — По рукам! — громко провозгласил человек и протянул бледную руку довольно жужжащей золотисто-антрацитовой меш.             Ракшай не могла поступить иначе — она протиснулась сквозь окружившую шатёр со звёздами толпу, схватила человека за шкирку и дёрнула назад.             Тень под его ногами — под восхищённые возгласы толпы — дёрнулась вместе с ним.