Пролог

839 год, Поднигородское княжество

На краю леса показалось движение. Две фигуры медленно шли в сторону деревьев, стремясь уйти подальше от домов, от нежеланных свидетелей. Ветер остервенело рвал с них капюшоны, желая раскрыть звёздам и деревьям личину и замысел, хорошо различимый в глазах. Передвигались они осторожно, опасаясь то ли погони, то ли слежки. Порой казалось, будто фигуры и вовсе плывут по воздуху — настолько тихо шелестели едва заметные шаги узких кожаных сапог, проминая хрустящий слой почвы в инее. Только полы лёгких плащей щекотали ещё по-весеннему оголённую промёрзлую землю. — Давай просто оставим их здесь. Никто и не узнает. Фигура, что шла справа, испуганно приложила палец к губам и заговорщически наклонилась вперёд: — Тихо. Запомни — даже у стен есть уши. Мужчина хмыкнул и показно осмотрелся. Стен вокруг них не было, впрочем, как и людей. На первый взгляд. Деревья вокруг шептались звенящей в изморози кроной, будто пересказывая друг другу весть о незнакомцах. Поглощала окружение ночная тьма, не было ни крошки света. Круглый звёздный пастух — Луна или серебряный лик Нави — скрылся за курчавым облаком, потому звёзды будто разбрелись по синеве луга и светили беспорядочно, создавая ощущение прогулки небесных овечек. Пели свою убаюкивающую песню-трещотку сверчки. Ночь дышала жизнью — их жизнью, — ведь за каждым деревом, за каждым кустом и густой молодой порослью могла поджидать смерть. — Волков бояться — в лес не ходить, — смеялся Волеслав. — Не волков нужно бояться. В лесу и кое-что пострашнее водится, — угрюмо ответил ему дед. — Вот помню, словно вчера это было. Девка одна жила у нас, Марья, всё клюкву собирать любила, да за белками гоняться. Говорил я ей, нечего деви́це по лесам одной ходить, заплутаешь. Помрёшь ведь, никто на помощь то даже не придёт, если поплохеет… Да куда там — «Я в лесу рождена, деда. Здесь родилась — здесь и помру, отдам тело и душу Хозяину болот». Ну вот и пошла она в очередной раз по клюкву на болота эти, да и не вернулась. День искали, два искали, всё бестолку. — И как, бать, нашли девку эту? — Он наклонился ближе. — Нашли, нашли. Через седмицу. В болотах и утопла. Не сама она только — достали её, а вместо глаз шишки ввёрнуты, ладони и ступни все в иголках еловых, точно ежи, исколоты, из разбухших ран вытекает — Промыслитель помилуй — клюквенный сок. Это Леший её так. Не леса надо бояться, а того, чьим домом он является, к чьим домовинам мы подношения носим… Воспоминания пропали так же внезапно, как и нахлынули, оставив лишь кисло-горький вкус клюквенного настоя на языке. Мужчина поморщился, пытаясь собраться с мыслями, что давалось с трудом, поудобнее перехватил корзину. В сердце поселились сомнения, в груди защемило — стоило ли заканчивать дело, когда на кону стоит собственная жизнь?.. — Я предлагаю самый лучший выбор для нас обоих, — Волеслав рвано выдохнул, переводя дух, — ты мне ещё спасибо скажешь. — Я скажу? А что скажут другие? Как ты объяснишь им внезапную пропажу? — Слова сочились язвительным ядом. — А может это лучший выбор для тебя, сын Мораны? А? Фигура тихо всхлипнула и испуганно зажала рот ладонью, вцепившись в кожу. Глаза бегло осмотрели заросли, выискивая того, кто мог их увидеть в такое позднее время. Волчье время. Она вся содрогнулась, рот искривился в немом рыдании, свободную руку пробила дрожь. Женщина вскинула их обе к тёмному небу в крошках звёзд, будто в безмолвной молитве. Мужчина запустил ладонь под капюшон и ласково провёл мозолистыми пальцами по макушке спутницы. Несколько волосков зацепились за обломанные ногти. — Ну, Душица моя, тихо, тихо. Такое могло случиться с кем угодно… — Но почему именно с нами? Почему со мной? — Женщина зашлась в рыданиях. На щеке остались лунки от ногтей. — Чем я прогневала Промыслителя? За что я должна выстрадать и лишать себя чего-то столь дорогого сердцу? Плач мог привлечь ненужное внимание Навьих тварей, и Волеслав понимал это как никто другой. Он вскинул руку, поставив ладонь у самого носа женщины, сверкнув глазами из темноты капюшона. Она посмотрела на него с ненавистью — слёзы всё же прекратились. — Это ведь всё ты… Ты, ты виноват! — Злость в её голосе нарастала, горячий шёпот выходил струйками пара из обкусанных губ. — Если бы… Если бы не ты… И твоё проклятое знахарство. Ты осквернил меня, моё тело, теперь я вынуждена бросить самое дорогое, что у меня есть, и бежать, словно разбойник! А ведь я даже не чародейка! Душица утёрла раскрасневшиеся от слёз глаза. Щёки лихорадочно пылали пунцовым, взгляд потерянно смотрел на лес, будто женщина только-только пробудилась ото сна. Из приоткрытого рта вырывались облачка прерывистого дыхания. Волеслав оглядел её и, убедившись, что истерика миновала, направился чуть глубже в чащу. Женщина, словно заворожённая, покорно последовала за ним. Мимо проносились кусты и деревья, старые пни и редкие совы, что низко летели над головами; хвойный запах дурманил разум и оседал накатывающей тошнотой. Кусты сменялись новыми, более высокими. Деревья на пути сделались кривыми, низкие дубы и липы уродливо щерились лапами-ветками в брызгах синей плесени. Пропали прямые статные берёзы, остались лишь срощенные и поваленные. «Дурной знак, здесь чья-то могила. Не наша ли будущая?» — от проскользнувшей мысли Душица содрогнулась. Облака расступились, на небе объявилась надкушенная Луна — извечный звёздный пастушок. Округа осветилась, будто на землю и листья плеснули голубым серебром, стали понятны тонкие звериные тропки. Одна из них могла привести тебя к Огниву, другая — к землянке ведьмы, третья — к смерти, выбирать нужно с умом. Владения Древобога испокон веков славились своими запутанными тропинками — Леший старается на славу. Впереди показалась поляна, посреди которой стоял треснувший резной столб и вытянутые камни. Они были врыты в землю, какие-то повалились, но чётко образовывали полукруг дома. Дома для Мокоши. Волеслав поднял взгляд в небо, где сияли звёзды и скалилась Луна. Он согласно покачал головой, причмокнул губами, будто пробуя ночь на вкус, провёл ладонью по светлой бороде и прошептал коротко: — Пора. Мужчина вынул из корзины два небольших увесистых свёртка, замотанных в старую грязную ткань не то коричневую, не то красную. Волеслав в очередной раз осмотрелся, дабы убедиться, что за ними нет слежки, и положил свёртки у подножия столба. Он одёрнул капюшон плаща, закрываясь от Луны, устало прикрыл болевшие глаза. С его уст полились слова, тягучие, словно мёд. Язык был незнаком женщине, но нутром она чуяла — здесь и сейчас творилось злое чародейство. Она боязливо прижала пустую корзину к груди, словно та могла защитить её от липких чар. Воздух стал вдруг осязаем, поднялся ветер, камешки под подошвой зашевелились, норовя уйти глубже в жёсткую землю. Деревья закачались так сильно, что, ещё немного, и они бы упали, преграждая дороги. Отовсюду доносился беспокойный шёпот трав и лесных духов. Казалось даже, будто в кустах мигают жёлтые глаза. Или не казалось… Резкие порывы воздуха лезли в уши, оглушали. Ветер всё рвал и рвал молодую листву, кидал её в лицо, но Волеслав продолжал читать, хотя ему едва было слышно самого себя. Речь сорвалась на хриплый крик. Вокруг прыгали и улюлюкали кривые ломаные тени. Мимо его лица пронеслась когтистая рука, пытаясь сорвать капюшон. Нельзя, нельзя позволить им увидеть. Нельзя позволить почувствовать хоть каплю беспокойства, неуверенности. Мужчина глубоко вдохнул и рявкнул: — Давай! Душица спохватилась и начала рыться в карманах висевшей на плече сумы. Окоченевшие пальцы плохо различали очертания вещей, непослушно соскальзывая с гладких поверхностей, но нужно закончить начатое, пока не стало совсем поздно. Наконец, она нашла то, что хотела. Женщина схватилась за длинную ручку и вынула нож в кожаной обёртке. Развязала наспех придуманные ножны и, держа за острую грань, провела ножом по внутренней стороне предплечья, оставляя неглубокую длинную метку обряда. Горячая кровь заструилась на землю. Уверенная только в этом, Душица подскочила к свёрткам и вскинула над ними руку, позволяя крови стекать на дары. Ткань мгновенно окрасилась, жадно впитывая алую жидкость. Одна из теней подобралась совсем близко к ногам женщины, лизнула кровавое пятно на сапоге и довольно заурчала. Душица скривилась при виде мелкой волосатой твари. Она не раз видела действие чар и заговоров, не раз общалась с духами и просила у них помощи. Беспорядок, разруха, страдания — вот что несёт чародейство, их же несут и Навьи твари. Женщина давно это уяснила, и сейчас видела лишь подтверждение своих домыслов. На мгновение тени замерли и, громко визжа и хохоча, растворились в свете Луны. Ветер постепенно затих. Следы погрома исчезли, лес пришёл в спокойствие, несмотря на только что случившуюся бурю. Из глубины чащобы донёсся мелодичный гул и тут же оборвался. Вновь запели сверчки. Знахарь облегчённо выдохнул — Навь благословила их, дала разрешение уйти, пообещала защитить. Ветер совсем пропал. Постояв немного в тишине, глубоко вдыхая ночной стылый воздух, Волеслав зашагал прочь, к поселению, даже не оглянувшись на супругу. Он шёл уверенно, будто ничего и не было. Будто заговор не отнял у него большую часть сил, и он вот-вот мог повалиться на землю. Женщина перетянула руку тесьмой выше пореза. Другой рукой сняла капюшон, и ветер тут же принялся за почти расплетённую рыжую до поясницы косу — лента с неё ушла на раненую конечность. Она последний раз бросила печальный взгляд на старую поношенную ткань и пошла вслед за мужем. Из леса раздался крик, потом ещё один. Тишину разорвали два плача и чей-то противный скрежещущий смех. Но никто из супругов не обернулся. Всё было решено.